Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 95 – Екатерина Блынская

— Николя, Николай, это я!

Собачка разрывалась от лая.

— Николай, отоприте! – не отступая, забила Ника в окно кулачком.

Вершина показался в окне, с голым, хорошо проработанным торсом. Видно было, что он за собой следит.

Качнулась занавеска, вышитая ришелье.

Через минуту, шлёпая босыми ногами по плиточной дорожке, Вершина подошёл к калитке.

— Уходите отсюда, Вероника Алексеевна, – сказал он.

— А что случилось… – обиделась Ника.

— Просто ничего… Наша вчерашняя встреча… это не то, что вы подумали.

— Ну мало ли что я подумала.

— Я как раз хотел просить Дербенёва о помощи библиотеке… Но он… ударил меня по лицу.

— Ах вы! Так вы его там подстерегали… А сдачу хоть дали? Вы же такой сильный!

Вершина хмыкнул:

— Сдачу… нет, не дал. Меня в администрацию не пускают уже. Я их там достал.

— Ну откройте, что вы, в самом деле!

— Нет, я не хочу, чтоб вы меня видели.

— Что у вас там, половины лица нету? Думаете, я не видела побитых мужиков?

— Я хочу поберечь вас. Идите, пожалуйста.

— Ну ладно. Я просто проверила, живы ли вы.

Ника, немного клокоча от злости и слыша, как Вершина идёт обратно в хату, уехала домой отсыпаться.

Вершина зашёл в дом, посмотрел в сенцах в кусочек зеркала, стоящего на полке.

За столом, в углу хаты, сидел светловолосый человек с широким носом и прозрачно-зелёными узкими глазами. На нём была обычная современная крестьянская одежда, штаны и рубашка с длинным рукавом. Можно было подумать, что это какой-то почтальон или пастух.

Он стучал кончиками пальцев по затёртой клеёнке.

— У тебя тут бабкой пахнет. Надо старьё всё выкинуть… Долго она болела? – спросил человек Вершину.

— Семь месяцев лежала, – ответил тот, сев на табуретку напротив собеседника.

— И ты за ней один ходил? А Толька помогал?

— Он откинулся буквально полгода назад… и ко мне ещё ни разу не зашёл.

— Он передал привет тебе.

— Нормальный брат…

— Зато сейчас он в танке.

Вершина хмыкнул:

— Скажи, пусть пореже ездит на Катеринкиной машине… Она уже примелькалась. И Фёдор Иваныч… сказал, что…

— Знаю… – отозвался светлоглазый. – Эта часто бывает?

— Ника? В последнее время да.

— Короста… шо-то вчула…

— Да она может.

— Не хочу её трогать. Ладно… Люшка тоже днём, придурок, чуть не подорвался на полосе… Тишина обманчивая, расслабились вы. Дай мне пожрать, и я пойду на сеновал высплюсь.

— Может, и так… Расслабились… – процедил Вершина. – Кашу будешь с мясом?

— Давай… а с этой… смотри… не трогай её. Не трогай, понял?

— Да не трогаю я её. – Вершина вздохнул и полез в холодильник за кастрюлей. – Только разговариваю. Музей вон хотим сделать… кишкатуру всякую собираем… Трепемся про жизнь.

— У нас мало времени осталось, они там мин наставили столько, что у меня ребят не хватает. И пасут с дронов ещё.

— Ну хоть что-то сделали, и то хорошо.

— Надо ещё сто метров освободить до дороги. Иначе поподрываемся. Скажи Люшке, чтоб он вешки нам ставил. Только чтоб видно.

— А откуда пойдут?

— Через блокпост.

— Понятно… – снова вздохнул Вершина, ставя кастрюльку на электроплитку. – Веронику жалко. Она хорошая. А на блокпост техники нагнали.

— Но ведь мы же чуть поближе выезжать будем.

— Да так, – мотнул головой Вершина и погладил себя по челюсти. – И всё-таки я бы не гнал ребят на убой. Всё равно вас убьют… Положат всех…