Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 93 – Екатерина Блынская

— Старый я стал. Мне вот эта вся пофигень по-чехову неинтересна, – сказал Никита, залезая на заднее сиденье машины. – А теперь вези меня, большая железная черепаха.

— О, да ты набрался, – хихикнула Ника, глянув в зеркало заднего вида.

Манюшка села впереди. Они аккуратно, чтобы не задеть кучки молодёжи в темноте, около клуба, поехали домой, на село.

Между кучками курящих на воздухе бегал крупнотелый, с жирным затылком и гнутыми пальцами сын Дербенёвой Константин и орал:

— Где эта твар-р-р-рь? Где он? Где эта твар-р-р-рь? Убью!!!

— Ужас! Ужас! Какой кошмар! – восклицала Манюшка. – Прямо как в Москве!

Они ехали обратно в смятенных чувствах.

— А потом этих стриптизушек таскают по лопухам, – сказала Ника.

— Вот именно. Таскают! Говорят, что очень даже! – подтвердила Манюшка.

— Завтра весь иконостас накину и пойду ругаться с мэром, – сказал Никита, пьяно мотнув головой. – Да, если честно, мне тоже это не нравится.

— Как же гадко. – повторила Ника.

— Да они ведь тоже хотят… – возмутилась Манюшка. – Но не время! Это опасно!

— Знаешь, это было бы не так плохо, если бы они открывали эту вакханалию, не закрывая школы и библиотеки. А то как-то противно становится. Я тут проезжала мимо апасовского мемориала и увидела, что списки героев войны на каких-то щитах из советского оргалита, буквы уже осыпались, валяются вокруг обелиска. Просто валяются… Да неужели эта Дербенёва, мир её вечерней хате, не может вытащить из кармана десятку и заказать хотя бы алюминиевую современную доску! Там их триста с лишним человек! И буквы поотваливались. Или вот сынок её… любитель складных женщин…

Ника не договорила, она увидела темноватую фигуру, которая шла по обочине.

Это был Вершина. В костюме, причёсанный, как всегда, и с аккуратной бородкой. На свет фар он обернулся. Ника притормозила и поймала его за руку из окна.

— Эй… молодой человек… подвезти?

— Да тут всего шесть километров осталось, – недовольно проговорил Вершина, странно прикрывая крупной ладонью правую половину лица.

— Что там у вас? – спросила Ника. – А ну-ка, покажите, а то я выйду из машины!

— Ничего! Ничего! – немного, но не выходя за рамки своего интеллигентного вида, крикнул Вершина и быстро свернул в проулок, который терялся в лесу. Там можно было напрямки дойти между вырубок до Надеждино и дальше до Апасово, правда, в кромешной темноте.

— Ну, куда вы, Николя! Эх… – вздохнула Ника.

— По-моему, ему дали по наглой рыжей морде, – сказал Никита.

— Она не рыжая! – возмутилась Ника.

— Что же, надо догнать, перевязать! – зашлась смехом Манюшка. – Пожалеть! У-ух! Парниша в моём вкусе.

— Нет, не в твоём. Ему тридцать девять. У него в Питере жена и четверо детей.

— Ой, – осеклась Манюшка. – Так он тут, поди, скрывается от алиментов…

— Вероника Алексеевна врёт тебе, Мань! Она себе его приглядела! – засмеялся Никита и клацнул зубами.

Одна Ника переживала, как Вершина дойдёт.

* * *

Забросив Манюшку домой и хорошо запомнив её ехидный смешок, Никита и Ника поехали на берег.

Они остановились на круче, где река делала огромную петлю, отбрасывая затоку, словно палец, в сторону. Здесь под кручей тоже построился фермер Сашин, который выращивал на Кременной Горе ячмень. Однажды Ника спросила его, как он торгует ячменём, и Сашин рассказал ей, по сколько его закупают, за сколько его продают в порту и сколько ячмень начинает стоить после торгов.