Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 39 – Екатерина Блынская

— Уходи, – сказала она и отвернулась от него в сторону, быстро смахнув слезу.

— Я не допил кофе.

— Уходи… Пока не поздно.

— Нет, я не допил кофе. И уже поздно.

Здесь можно было теперь только бежать. Ника проскочила пару шагов мимо и, толкнув дверь, провалилась в ночь. Из ночи в каморку бани ворвался хор кузнечиков и свёл Никиту с ума. Запахло близкой рекой, и он резко тоже вскочил, уронил лампу с жестяным советским колпаком на гнущейся пружинной ноге, которая тут же погасла, и выбежал следом за Никой.

Было хорошо видно, как она бежит к реке, её белые ноги, незагорелые, как всегда, всхлипы, несвязные слова. Никита быстро её догнал и схватил за предплечье здоровой рукой, а потом она что-то делала, дралась с ним, вырывалась, но он её повалил в кузнечиков и так успокоил об росу и о траву, он её победил. Он так считал. Тут всё это начиналось давно-давно, но жизни не хватит, чтоб кончить это здесь же.

Что стоит победить женщину… она же не война.

* * *

Что это было там, сначала на траве, перед чужим домом, потом в самом доме, среди кухни, которая перетекает за ширму, и эта бедная несчастная кровать из досок, покрытая икеевским матрасом, и потом они падали куда-то, падали с этой кровати, наконец, заперлись, день смотрел в окно, потом вечер наступил, потом опять ночь, а они всё падали и падали и не могли упасть.

Чёрт возьми, столько лет прожито в никуда, обрывочно думал Никита. Столько сил слито, столько принято обманов, ран, приказов, решений. Для одной этой ночи с кузнечиками, которая стёрла вообще всё. Служение Родине есть благо. Но как быть, если ты человек, оказывается, ты сначала человек… А уж потом ты служишь, и терпишь, и сам себе объясняешь что-то, успокаиваешь себя, лечишь себя. А тут вот она, и её можно открыть, как новую землю, уже как новую землю… Не ту, что была много лет назад. И за ней уже можно уходить в любой туман, в любую облачность. Уходить даже навсегда. И нечего было выпендриваться.

Никита занимался вступлением в наследство с огромным напряжением моральных сил. Обнаружилось, что он ничего такого не любит, даже ненавидит. Алёшка тоже бумажной волокиты не понимал. Никита быстро собрал свои бумажки и отвёз их нотариусу. Брат же не спешил и вообще плюнул.

— На шо мне эта хата? Если вдвоём с тобой? – спрашивал он Никиту, когда приходил к нему поужинать. – Ты вступи, а потом подари мне её. Я её, может, после войны продам. Тут сейчас дорогие хаты у берега. Лимон! Да с садом… Два лимона попрошу!

Алёшка был простецкий и недалёкий мужик. И к тому же жадный.

Никита кивал, что и вправду, надо отдать этот материн дом ему. Он тут жить не будет. Вот сейчас побудет, а потом… кто знает, куда его занесёт, в какие края? Есть у него и в Москве квартира. Зачем ему этот дом? К родне приедет, если погостевать.

Ровным счётом нельзя было избавиться от проблем так быстро. Особенно от бумажных. Нужно было вступить в наследство, но вдруг обнаружилось, что кадастровый номер землевладения по адресу рождения Никиты не соответствует месту его сегодняшнего проживания. Можно было подумать, что это какие – то магические силы переместили бумаги в заветном сельсовете. Но увы. Это оказался человеческий фактор.

Никита долго не был в отпуске, несколько лет. За это время в селе построили часовню, правда, в этой часовне сразу-же прохудилась крыша, после первой же осени пришлось её перекрыть.