Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 37 – Екатерина Блынская

Он долго собирался с силами. Даже выстрелить в живого человека было бы не труднее ему сейчас, чем зайти к ней. Проще было с любой другой, а тут, как будто его всего выворачивали наизнанку. И он готов был и сорваться, и уехать.

— А что я теряю, – сказал Никита сам себе. – Глубже не закопают.

За рекой, далеко на горизонте, небо ухало и переливалось.

— Гупають, як протяг воротынами… – вспомнил Никита бабкино выражение. Протяг… что это такое вообще?

Вчера он вышел в сад к матери покосить траву и понял, что рука не держит косу.

Никита полчаса сидел на порожке и приходил в себя от этого страшного открытия. Но сегодня он посмотрел на ребят в леске, которые ведут войну, не зная о ней ничего, и понял, что он зря гневит судьбу.

Он заглушил машину. Вышел. Когда-то он ходил тут босиком. Вся улица была открыта. А теперь от реки сплошь заборы. Только этот участок, который ещё не освоила Манюшка, пока скатывается к речке своими границами.

И соседний, уже проданный, но весь заросший деревьями. За двадцать лет тут какого только мусора не наросло.

Никита за то время, пока шёл к мелькающему огоньку, десять раз придумал, что скажет. Ноги его отнимались, в горле пересохло. Он провёл по траве рукой и обтёр пылающее лицо. Да что же он, мальчик, что ли? Что такое случилось с ним? А что бы ни случилось, сейчас такое «невовремя» для вот этих вот штук…

И если она не откроет ему, то…

Дверь была открыта. Он толкнул и только потом постучал…

Ника с большой чёрной и широкой кружкой кофе сидела за столом, подвернув ноги под себя, в тельняшке и босая. Она что-то быстро писала от руки в блокнот. Перед ней лежал дневник Бабенко.

Это знакомый их старый дед, прошедший войну. Его внучка дала Нике поисследовать разваливающуюся тетрадочку только на несколько дней. И Ника измучилась разбирать его почерк. В основном она снимала на телефон странички и сохраняла их, кидая себе на имейл.

Никита задержался в дверях, смотрел на неё, улыбающуюся над своей работой…

Потом она подняла лицо на него, теплое от света. У этого лица уже был свой взгляд, металлический, жёсткий. Кожа уже была другая, взрослая, не нежная, но все ещё гладкая, только уже по-женски, но ему было плевать, он весь был измучен и растроган, а где-то на спине пара совсем страшных шрамов от недавнего. Они ещё не дают спать и болят.

Никита застыл в дверях, как нашкодивший школьник.

— Что, скучно? А как-же твои друзьяшки?

— Да мои друзьяшки все на кладбище. Ну, почти все. А которые не там, те ещё дальше.

Ника указала ему ладонью на старый стульчик у стола, рядом с ней. Он сел, а она встала, чтобы налить в кофеварку воды и бросить капсулу.

— Сразу видно, что ты столичная штучка. – съязвил Никита.

— Действительно, странно, а по-моему, это и так ясно. Без хорошего кофе прожить нельзя никому.

И Ника под шипение кофемашины, перекинув ногу на ногу, уселась перед ним.

— Если бы ты тогда не уехала жить в Москву, мы бы сейчас с тобой ходили тут такие… по бережку, как два кабана… разбаржевшие, сонные… Ты была бы стриженая и одышливая, толстенная тётка, я бы едва тащил пузо. У нас был бы один рыбёнок, который учился бы на эмчээсовца или на авиамеханика в городке… и уже родились бы внуки. Да, ты работала бы на кассе в «Пятёрочке» и трепалась бы с бабьём, а я бы…