Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 38 – Екатерина Блынская

— А ты бы уже сдох от алкашки, – добавила Ника, почесав голую ногу пальцами другой ноги. В этом было что-то девичье.

Тельняшка ей была длинна, но недостаточно скрывала то, что хотелось бы. Никите даже показалось, что это очень похоже на полное игнорирование его как мужчины. Фигура у Ники мало изменилась, разве что в груди она чуть потяжелела, и это даже было видно по осанке. Что она много работает за столом.

— А хочешь я… – начал он и передумал говорить. А только скользил по ней взглядом, словно сопоставляя свои воспоминания и сегодняшний час.

— Я, между прочим, тебя не ждала, – хрипловато сказала Ника и поправила серебряную прядку, которая была в её волосах как украшение.

— А я все равно зашёл, да? Я из леса ехал.

— Что там за ребята? Все те же?

— Говорят, что ждут прорыва. И там ротации начнутся, может, их отпустят… на какое-то время.

— Мобилизация… непрофессионалов слишком много, а элиту выбивают… очень яростно.

— Что ты об этом знаешь, Никуль? – устало спросил Никита и вдруг увидел на столе то, чего он раньше не заметил. Портрет мальчика, лет тринадцати, какого-то мальчика, но…

Ника сжала губы и одним движением смела портрет из-под носа Никиты в кипу бумаг. И аккуратно прикрыла листочком клетчатой тетради.

— Много чего. И про безумства войны, и про людей, которые на ней теряют рассудок. И про тех, кто на этом сумасшествии открыл свой микрокабачок.

— Да уж, вы реально не новичок в текстурках, – скривился Никита.

Ника, запрокинув голову, засмеялась, и её волосы коснулись лопаток.

— Я бы хотела, чтобы началась длинная зима. Буду сидеть у печки и вязать внукам носки… Хочу отстать от прогресса и компьютерных игр. Да, ещё хочу забыть кое-что, что не могу… – неожиданно сказала она дрогнувшим голосом.

Никита вдруг стал серьёзен. Он опустил глаза, и его руки, лежащие до того на столе и вертящие салфетку, сжались в кулаки.

— Я тоже не могу. Много видел.

— В этом мы, к сожалению, похожи.

— У меня есть семья, – сказал он отрывисто, – я тебе расскажу, а то получается…

— Не надо! – сказала Ника и, вскочив, отошла в тень наливать кофе в стаканчик. – А то ведь и я расскажу… Начнётся это киношное выяснение отношений. Кто виноват, что делать? Что приснилось Вере Павловне?

Никита вздохнул:

— Я бы не мог двигаться по карьерной лестнице…

— Изумительная дрянь! – вздохнула Ника.

Ника села перед ним, заплетя не только ноги, но и руки. Стаканчик оказался прямо перед Никитой, и он схватился за него, чтобы Ника не увидела перемены в нём.

— Приключения закончились. Началась мирная жизнь, – сказала Ника. – Тебе уже не воевать… а просиживать очком диван.

— Нет, нет… я ещё могу быть…

— Ни черта не можешь. Значит, надо было всё вот это делать, да, чтобы сейчас… вот так?

— Ну откуда я мог знать?

— Я тебе говорила!

— Я тогда не мог тебя слышать. – Никита развёл руками, ресницы его дрогнули, а в глазах появилась непривычная муть.

— Ты мог, мог. Первые сорок лет самые трудные в жизни мальчика. Да? Да ты просто такой! Тряпка ты, Цуканов! Герой ты перед Россией, а передо мной, перед бабой… тряпка ты!

Ника ударила по столу несколько раз кулачком, и из глаз ее чуть не брызнули слезы. Она дышала часто, и лицо ее всё изменилось от негодования, которое вот-вот могло вырваться плачем или словами. Нет, говорить никак было нельзя.