Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 36 – Екатерина Блынская

Никита уговорил себя поехать к тем, кто ждёт уже больше года. Он поехал в место, под названием «Сполох». Бывший детский оздоровительный лагерь, где не осталось ни одного корпуса, только столовка и котельная. Перед самой границей заминировано всё: дома, и детские сады, и амбулатории, и свинарники, и коровники, и кладбища. Всё это оставлено пустым. А вокруг «Сполоха» живут пограничники и ждут.

С адским обольщением укропы минируют свои приграничные поселения, и им плевать на мирняк.

Тут, рядом этот «Сполох» и несколько тысяч наших, которые готовы вломить врагу при первой же возможности. Но этой возможности нет! И вот они стоят уже больше года, тренируются по стрелковке, выезжают с «саушками», «кошмарить всук». А враг отвечает. У него техника не то, что у нас. И очень хорошо долетает.

Никита вспоминал, как в самом начале спецоперации он забывал смотреть на небо, выходя из укрытия. Он забывал, что там вон, на ближней горушке, вся их тусовка видна в тепловизоры… Что птурщики врага наводятся не от балды, а каждое движение в зелёнке или на долине просматривается.

Никита привез в «Сполох» одеяла, теплую одежду от райцентровского объединения волонтёров «Добрые руки», несколько ящиков провизии и воды, штук пятьдесят аптечек. Для этого пришлось ехать в ближайший город и вычищать аптеки. Больше трёх в одни руки не давали. Никите пришлось надеть форму и свой новенький орден, от созерцания которого двери даже в любое местное административное здание открывались.

Да, а он помнил, как его гоняли тут, когда этой сияющей на солнце звёздочки ещё не было. Помнил, сколько его унижали, когда он писал про дороги, про закрытые школы, про бесчинства «главных по ресурсам». И теперь, набравшись ненависти, он хотел вырывать эти двери, выбивать их. Но вместо этого, не связываясь с местными авторитетами, ехал покупать жгуты, бинты и зелёнку для боевых братьев, ждущих.

Ах, эта подлая человеческая несправедливость.

— А зимой, ну, ближе к теплу, конечно, у нас стырили уголь. Привезут, чтоб мы палатки отопили, и потом тихонько приедут и отгребут себе.

— Одна тут, приехала к бабуле… положила телефон на бухвет и ушла. Наши пошли вечерять, и тут их и накрыло из РСЗО… а в бане? Семнадцать человек пострадало.

— Ты с нами в колонне не езжай. Шмаляют по нам, так уже несколько гражданских погибло, ладно наши… А нас видно с их стороны, у них высоты.

Никита только ноздри раздувал. Он хорошо помнил февральско-мартовский бардак. Помнил, как они ушли из Харькова, как они ушли из Херсона. Они давно уже бы победили, если бы не тысяча «если бы». И понимание ситуации главными распорядителями этой петрушки. Но приказы есть приказы, даже преступные приказы нужно выполнять, иначе крах.

А может, и лучше, когда крах? В нём не сразу прослеживается процесс превращения человека в мясо. А ведь навскидку не скажешь, что происходит. Бойня или воскресение погибающей русскости. Тогда как крах такой вот, тайный, тихий, ещё оставляет надежду. И надежда эта горька одним своим существованием, бойня плодов не принесёт.

От ребят Никита приехал с тяжёлым сердцем. Остановился у Манюшкиной бани, долго смотрел на маленький огонек лампы, горящей за квадратным окошком.

Вот эта Ника. Прошло много лет, прежде чем он понял, что не зря ее потерял тогда, давно. Он это сделал тогда для того, чтобы она тут внезапно очутилась сейчас. Такая серьезная, изменённая годами, без гонора, без того тщеславия и сияния, которое было в ней тогда: можно было руки обжечь. А теперь она как светлячок на ладони. И светит, и сама тайна. И невозможно, чтобы этот светлячок куда-то уполз. Как без него сразу станет совсем бессолнечно, выколи – глаз – темно.