Книга Анчутка, страница 156 – Алексей Малых

— Федька? — боярин уселся на стул с высокой спинкой, и Сорока, тут как тут, рядышком на скамью опустилась, яблоко перед ним на стол положила. Мир на то уставился, к извилистым отметинам приглядывается, к блещатости сочной.

Сорока-то яблоко укусила, да не откусила, отметки от зубов только оставила — вот, теперь лежит плод древесный на столе, красуется своей надкусанностью.

Сорока поудобнее села на месте поёрзав, позаправски табличку взяла, чтоб буковки на воске выдавливать. Мир глаз не отводит. Не от таблички, а от яблока. Проморгался, в табличку заглядывает, шею вывернув бочком к Сороке поближе подвинулся.

Сорока немного подумала с чего начать. Да неровными буквами писать стала. Буквы-то на кириллице, а всё непонятное пишет. Мир сначала лишь следил за концом писала, а потом по пальцам тонким скользнул, по запастью с торчащей из под рукава рубахи, отороченных красной лентой, змеиной башкой, дальше на таких же лентах возле шеи задержался — всё разглядел, даже пупырышки на коже, а там повыше губки манкие, кончик языка торчит с боку, так совсем немного, верно от усердия.

— Уста, — прочитала первое, как закончила.

Мир, словно за руку пойманный тать, глазами забегал, понимая, что пока та слова деяла, взгляда своего не отводил, только всё они не туда куда нужно были направлены.

— Повтори, боярин, ус-та.

Смекнул, что урок начала уже, табличку из рук той взял, прочесть пытается, а не выходит — сложить буквы не может. Глаза напряг, насупился, чтоб только о её устах не думать… сочных.

— Неразборчиво, — Сорока нос повесила. — Плохой из меня мастер. Верно затея плоха, — а сама и рада, что отвертеться сможет от сего труда.

— Уста, — осипнув муж читает, а следом, горло продрал, гакнув в сторону, и толкование. — Мастер. Разборчиво всё, это из меня ученик плохой.

Уж какую годину (час) они так слова читают, пообедень прошёл, к навечерью уж день теснит. Мир пытливым учеником оказался, на лету всё схватывает, в рот заглядывает. И Сорока расстаралась, даже ему объяснила, что язык со всеми другими степными народами сравним, только лишь буквицей (начальные буквы слова) и иным произношением отличается. Мир ту о житие кочевников испрашивает, а она что трещётка, верно Сорокой не зря её кличут, так интересно всё рассказывает — боярин уши развесил, глотает всё с жадностью.

— Хочешь загадку загадаю, а ты на неё ответить постараешься? — Сорока тому предложила, для себя передышки ища, а тот согласился, подбородком дёрнув: давай, мол. — Ак күйменин авзу йох.

Мир по табличкам глазами побродил, перевод писалом рядом вывел, а иные слова и по памяти, что неправильно написал, лопаткой пригладил.

— У белой вежи — изба по нашему — нет полога… калитки? — удивился. Лоб лопаткой себе пригладил тоже, верно озадаченный таким оборотом.

Пока тот думал, Сорока о другом вспоминала. Вздохнула от понимания своего заблуждения — поминки-то не от Храбра были. Да запереживала о нём, где пропал и что с ним. Себя за это винит. Всё взглядом в пустоту смотря да в мыслях витая, за яблоко принялась. Лишь бочок надкусила, да так звонко хрумкнула, что Мир забыл о загадке думать и глаза на ту скосил своим горловым яблоком слегка дрогнув, как голос конюшего со двора их обоих понудил подскочить со своих мест.