Книга Анчутка, страница 154 – Алексей Малых

— От чего? — Любава плетение с вниманием рассматривает, от любопытства отроку в рот заглядывает, в глаза то не может, на них шапка низко натянута.

— От того что их сначала варють.

— Ва-рють? Всё дело в этом? — переспросила Любава на тот же манер, удивлённая тем, что всё так легко и просто.

— Нет, — отрезала Сорока.

— Ааа, они в чём-то особенном варят? Верно в молоке? в вине? в уксусе? в елее? — спрашивает Любава, и на каждый вопрос получает безмолвный ответ от таинственного отрока.

— Не-не-не, в воде, — остановила поток вопросов и затянула, наблюдая за сменой выражений лица боярской дочери от удивления, назад, к разочарованию, и обратно к глуповатому. — Только доолго, — протянула, в конце гукнув.

— И всё? От чего же тогда шёлк так дорог а нити блещатые?

— Дорог он от того что везут издалека — опасно да убытки купцы по пути терпят. А ещё говорят, дорог, он от того, что первые нити императрица тех самых хинов спряла.

— Ааа, — выдохнула Любава.

— Она чай заваривала…

— Чай? — Любава ловила каждое слово не упуская ни единой детали, желая освоить сие мастерство.

— Травяной отвар по нашему, — сбилась Сорока.

— Так всё же варить нужно в чае? Зачем путаешь?

— Она, когда воду вскипятила… — Сорока головой махнула и по новой начала.

— У неё что сенных нет, чтоб воды вскипятить? — вечно перебивающая Любава презрительно скривила губки.

— Она чай для императора, князя то бишь, стряпала, боясь, что того отравить хотят, — Сорока уже теряла терпение. Но им запаслась сенная, что уши вывернула наизнанку от усердия всё выслушивая. — Значит, в воду уронила клубочек, а когда заметила, достала и стала распутывать, а нити гладкие — ни катышка.

— Всё дело в чае, — опять не смекнула Любава, но уже более утвердительно.

— При чём тут чай?! Всё дело в гусеницах!

— В каких таких гусеницах, — брезгливо дёрнулась Любава.

Сорока наконец распрямилась, да набрав в лёгкие воздух, объяснила будто между прочим.

— В огромных, — Сорока палец той паказала, паволоку подмышку к себе засунув. — Они сначала этих гусениц в перст величиной откармливают, что они становятся жирными… — красочно всё описывает в мелких подробностях, а у Любавы лицо побелело, подбородок затрясся, тошнота к горлу подступила, а отрок без остановки всё говорит и говорит.

Любаве уже дышать трудно и уже не от гадливости, а от страха её заполнившего — анчутку признала. Теперь анчутка этот в отрока вошёл. Но последней каплей стало не это, а осознание того, что она вся сплошь была одета в шелка и даже исподнее было шёлковым и нежно ласкало всю её кожу от шеи и до пят. Любаве что-то совсем заплохело, глаза закатила, что лишь бельма видны были, и, обмякнув, в руки Мира легла.

Мечники на отрока кинулись, клинки оголили. Храбр на тех ринулся, Сороку огораживая, Извор за живот хватается, ржёт, что конь. Девка глазами хлопает, на отрока с кулаками, Сорока паволокой взмахнула, на ту накинула и, оттолкнув девку от себя, наутёк.

— Держи её! — Мир кричит, — она к Лютому побежала, а сам Любаву под колени подхватил.

Извор в лице переменился, с места снялся да за девицей. Бежит, а нагнать не может, хоть и шаг широк, да только девка проворная оказалась, да и не удивительно. А самому — для Извора неожиданностью это было— аж до приятности салки с Сорокой, да и верно закончатся они скоро — впереди возок низенький, непростой, помётом лошадиным гружёный. Верно, смерд собрал с дорог сие добро и вёз за торжище, да и становился поперёк, а встал так, что и не обогнуть— Извор даже притормозил, помышляя, что и Сороке деться некуда. Да Сорока с разбегу под возок нырнула, проползла на пузе, грязи не боясь, и уже с той стороны руками Извору машет и хохочет заливается, что Извор, опешив разом, на месте вкопался перед преградой.