Книга Волчья ягода, страница 121 – Элеонора Гильм

— Я хлам засунула бы в укромные места его хозяину! Уехал да оставил все другим людям на хлопоты… Гадь, да за собой убирай… – незлобиво ругалась Фекла.

— Матушка, глянь! – Нюрка выпутала из старого невода девичий обруч из бересты тонкой работы. Неведомый мастер создал диво, словно иней застыл осенним утром на упругих травах и цветах. – Примерю я, руки так и тянутся!

— Оставь дрянь эту, Нюрка. Дурища ты, на что брюхатой бабе в девичьем венце ходить?

— А что ж мне теперь, завянуть, гнилью покрыться? – Нюрка ввязалась в опасный спор. Со свекровью пререкаться – как по тонкому льду ходить, один неверный шаг – и ты на дне рыб кормишь.

— Дурная примета, нельзя рядиться бабе в девичьи венцы. Беду навлечешь, мужа уморишь.

— Да не верю я в приметы, – Нюрка стащила льняной платок и потянула чудный венец к своим рыжим косам.

— Ослушница, – рявкнула Фекла. – Своего ума нет, живи чужим!

— Хороша я, матушка?

— Тьфу, срамница.

Нюрка не стала снимать берестяного обруча – пусть себе свекровь ворчит. Тоска по девичеству, хороводам, подругам в день свадьбы поселилась в ее сердце. Бабья участь – дети, бесконечные хлопоты и мужнин гнев. Девичья жизнь – песни да венцы на длинной косе. Нюрины руки споро вычищали грязь, думы витали где-то далеко, в медовом царстве прошлого, и неожиданно она запела:

— Ты что, рыжая бесстыдница, поешь? Муж, значит, у тебя постылый? – Фекла возмущалась, но крошки злобы не коверкали ее голос.

Нюра, опытная невестка, поняла, что серьезного наказания за вольность не будет.

— Так песня, матушка, не мной слепленная, сложили за тьму-тьмущую лет до нас… Душа моя песни просит, громкой и ладной.

Рыжая Нюра заливалась соловьем, и венец словно родной охватывал ее рыжую головку, и блестели косы, что бесстыже, словно у немужней девки, открылись полутьме. Казалось, озарила Нюра захламленную клеть своим переливчатым голосом, блеском глаз и молодым задором. Никогда не звенел ее голос в мужниной избе ямской слободы Глухово, не залетал в клети. После замужества песни Нюрины заглохли, точно испугавшись ее невеселой доли.

Фекла присела на лавку, стряхнула пыль, сохлые плети гороха, что вызрел лет десять назад, и мечтательно затихла. Она никогда не созналась бы невестке своей, что славный голос Рыжей, горлопанки и бесстыдницы, будил в ней память о тех счастливых днях, когда была она молодой, верила в счастье.

— Ой, Нюрка, устала я. Старость – она как вьюга, налетит, закружит, с ног собьет и в белый саван обрядит. Ты про разбойничков-то песни не пой, – Фекла тяжело поднялась с лавки и даже смолчала, увидав задранный подол Нюркиного сарафана и бесстыжую белизну ног. – Что-то потемнело все перед глазами, ты одна… – она вышла из клети, держась за стену, словно обессилев.

— Матушка, помочь тебе?

— Все, Ржая, хршо, – Фекла глотала слова, и речь ее была невнятной, точно у мужика, что набрался хлебного вина в кабаке.

Нюра стащила чудный обруч, погладила тисненое разнотравье, вздохнула о тяжелой своей доле: куда ей, жене ямщика, наряжаться да где красоваться. Жизнь ее в уборке, чистке, стряпне и взращивании того неспокойного дитятка, что скоро должен появиться на свет.