Книга Волчья ягода, страница 124 – Элеонора Гильм

— Ты прозрачная да бледная, на себя не похожа, точно тень. Отлеживайся, радуйся своему безделью, – отрезала Лукерья, когда Аксинья выпрашивала позволения помочь в хозяйственных хлопотах.

Нюта, лишь выдавался свободный час, прибегала к матери и рассказывала обо всем, что накопилось за две седмицы житья в солекамских хоромах.

— У Голубы и Лукерьи живу я, словно царевна. Ем досыта, сплю на мягкой постели в три перины. В первый же день с Лукашей пошли мы на рынок да накупили тканей, тесьмы и лент. За несколько дней справили богатые наряды, – хвасталась Нюта. – А седмицу назад ходили мы в гости к жене солекамского купца, и видала я там множество диковин: часы, что время измеряют, волка страшного, из камня высеченного.

— А Хозяина часто видишь?

— Он дома бывает редко, приходит поздним вечером, когда стражники закрывают ворота меж концами^[109] Соли Камской.

— А о чем разговоры вы ведете? Что говорит он тебе? – не выдержала Аксинья.

— Да когда ему со мной говорить? Всегда он занят, насупленный, точно кулаком ударить по столу хочет, да отчего-то не выходит.

Аксинья проглотила тьму вопросов. Дочь все равно не знала ответа ни на один из них. Выкрал Строганов дочь свою, в хоромах поселил, а дела до нее нет. Мужик, одно слово, на что ему девка-то? От сына – толк, он и помощник, и опора мужская. А девка – смех, ленты, слезы да чужое счастье.

После обеда Лукерья смилостивилась над незваной гостьей и разрешила ей смыть грязь и хворь в бане. Аксинья чуяла за собой дурной запах давно не мытой плоти и морщилась, и казалась себя нечистой, поганой, точно вонючий зверь росомаха.

Хоромы строгановские устроены были мудро и со смыслом, как большинство богатых городских домов. Изба соединялась с баней теплыми сенями длиной в четыре аршина^[110]. Струганые стены увешаны были ветвями березовыми да рябиновыми, пучками трав. Аксинья не удержалась – потрогала каждую из связок. Неведомый травник засушил и зверобой, и кипрей, и крапиву, и черносмородиновые зеленые побеги, и редкий бадан, и душистый багульник. Точно с сестрами встретилась она, и обнюхивала каждый пучок, и радовалась счастью своему.

— Эх, козьи ноги! Худо тебе, молодуха, што ль? – скрипучий голос раздался за ее спиной, и Аксинья вздрогнула.

— Хорошо мне, отец, душа радуется разнотравью и лесному духу.

— Испуш-ш-шалась, думала, домовой к тебе наведался, нутро твое прош-ш-шупать хошет, – заливался он скрипучим смехом.

Старик немилосердно шепелявил, оттого каждое слово выходило у него забавно. Седой, с лохматой, точно гнездо, головой, он действительно похож был на домового. Сивая, в щепках и пыли борода, согбенная от недуга спина, выцветшие глаза и озорная улыбка, где недоставало многих зубов.

— Так прощупывай, мне не жалко, – подхватила шутку Аксинья. В прошлый раз и словом не обмолвилась она с Потехой, старым слугой Строганова.

— Ишь какая быстрая. Я старый, мне шо там у тебя ш-ш-шупать? Банька готова, с утра топлю, Лукерьюшка приказала. А я каждое словешко ее исполняю.

— Дед, твои ли травы?

— Мои, самолишно скакал по взгоркам да по лугам бегал, – он ухмыльнулся.

— Людей лечишь от хвороб? – Аксинья закашлялась. Колкий бес, что сидел в ее груди, не желал покидать гостеприимную плоть.

— Да куда ш мне! Баньку я люблю непростую, с травным духом. Веники у меня всяк для своего дня и часа. С утра баньку лучше со смородиновым листом, бодрит. На нощь крапиву да лопух, чтоб спалось слаще. А ежели мысли дурные в голове бродят, кручина на сердце навалилась, так сосны надобно.