Книга Принцессы оазиса, страница 217 – Лора Бекитт

Конечно, Фернан понимал, что этот шаг «разумной и справедливой колониальной политики», предпринятый со стороны французов, продиктован желанием очередного правительства добиться популярности у своего народа, опорочить предыдущий кабинет и повысить свой престиж в Европе. Хотя большинство простых французов не имели понятия, где находится этот далекий знойный край.

Полковник знал, что белым никогда не удастся сломать устои этого народа, вынудить их перестать бороться за свободу и отдавать жизни за свою родину, и тем не менее, повинуясь приказу командования, вторгся в пространство пустыни, чтобы вновь попытаться поставить арабов на колени.

В свою очередь, Идрис готовился выступить из оазиса со своими людьми. Ему предстояло объединиться с отрядами других шейхов возле основного переплетения караванных путей и сразиться с французами.

Величавое солнце сулило прекрасный, хотя и привычно жаркий день, однако ночь была полна зловещих знамений. Бродящие вокруг оазиса гиены и шакалы закатили дикий концерт, словно в предчувствии жертв; вдобавок над горизонтом взошла кроваво-красная луна.

Глубоко в душе Идрис был против этого похода. Он знал, что люди пустыни не выдержат решающего натиска белых. Они были способны на одинокие дерзкие вылазки, но не более, потому что европейцы превосходили их и численностью, и оружием. Едва ли стоит испытывать военное счастье, когда в руках противника сосредоточены столь огромные силы. Но советы племен нескольких оазисов и тамошние шейхи приняли иное решение, и он был вынужден согласиться с ними.

Как и другие правители, Идрис был в алом бурнусе: полные достоинства и испытывающие презрение к смерти, шейхи никогда не скрывались среди простых воинов.

Конечно, нельзя было позволить европейцам контролировать основные, пусть и невидимые, но реальные пустынные дороги. Помимо утраты гордости, это грозило бедуинам обнищанием. Благодаря караванной торговле жители оазисов получали продукты, в которых испытывали нужду, но сами не могли их производить. За щедрую плату они выступали в качестве опытных проводников, умевших прокладывать путь в безбрежных песках, а еще взимали с купцов дорожную пошлину.

На сей раз Аллах не простер над бедуинами свою божественную руку, и Идрис это предчувствовал. Вместе с тем он представлял, как посмотрели бы на него другие шейхи, если бы он сказал, что, когда Бог отправляет своих подданных на войну, они должны следовать его повелениям, но обязаны покоряться и тогда, когда он решает, чтобы они прекратили борьбу.

Они не верили в превосходство оружия над убежденностью в победе и покровительстве Аллаха. Они сочли бы его трусом, хотя на самом деле он просто желал сохранить жизни своих людей.

Французы предложили мир, арабы его отвергли. Идрис понимал, что решиться на переговоры с врагом нелегко. Это соблазн; он означает признание прав неверных на сохранение их господства в захваченной ими части мусульманского мира.

Большинство арабов, закосневших в религиозном фанатизме, восприняло бы его мнение как отступничество от закона «священной войны» с гяурами, ибо заповедь Корана гласит: «И убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали нас: ведь соблазн — хуже, чем убиение!»^[29].

Накануне выступления Идрис много думал о том, о чем у него не будет возможности подумать во время сражения. Он вспоминал Наби, который полагал, что заурядный человек, одержимый религиозной идеей, почти всегда становится ее рабом. Друг плохо относился к тем, кто был готов в доказательство своей веры перерезать горло человеку, исповедовавшему другую религию.