Книга Любовь Советского Союза, страница 134 – Сергей Снежкин

— «…уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг…»

Галина швырнула книгу через всю комнату в угол.

— Академик! – бормотала она. – «Жестокий и хитрый враг»! А какой он еще бывает? На то он и враг, чтобы быть хитрым и жестоким!

По всему городу завыли сирены. Галина накинула на плечи приготовленную шубку, взяла сумку с провизией и вышла из квартиры.

Жильцы дома неспешно спускались в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. К воздушным тревогам уже привыкли. Это в первые дни бомбежек все бежали сломя голову в подвалы, а потом долго боялись покидать их, иногда дожидаясь следующего налета.

В подвале жильцы сидели на стульях и креслах, заранее принесенных из квартир. Галина расположилась в своем кресле, под номером своей квартиры, написанном мелом на стене. Рядом стояли стулья для тетушек и маленький стульчик со столиком для сына. На столике остались цветные карандаши и коробка пластилина. Тут же, у стены, стояли тетушкины тюфяки.

Где-то недалеко тяжело бухнуло, и лампочки под потолком подвала начали раскачиваться на шнурах. Но в бомбоубежище по-прежнему играли в шахматы, ели, дремали, читали книги… Галя тоже включила карманный фонарик и стала рассматривать картинки принесенного с собой Тарле.

В подвал спустилась артистка Любовь Соколова – тоже в накинутой на плечи шубе. Постояла у входа, пока глаза привыкли к тусклому освещению. Осмотрелась, увидела Галину, подошла к ней.

— Галечка! Сто лет вас не видела! Как вы?

— Здравствуйте, Любовь Ивановна. – Женщины поцеловались. – Сына утром отправила с мамой.

— Куда? – села рядом Соколова.

— В Свердловск. А вы как? Как Григорий Платонович? – спросила в свою очередь Галина.

— Гриша поехал в кинокомитет. Мы в пятницу уезжаем в Алма-Ату. Его попросили быть худруком боевых киносборников, – рассказывала Любовь Ивановна. – Там создается объединенная тыловая киностудия. И вы знаете, кого назначили ее руководителем? – брезгливо поджала губы Соколова.

— Кого? – заинтересовалась Галина.

— Этого алкоголика… хама трамвайного – Ваньку! – негодуя, поведала Соколова. – А вы когда уезжаете и куда?

— Я остаюсь, – ответила Галина.

— Как! Вы что? – Соколова перешла на шепот. – В Москве нельзя оставаться! Ни в коем случае!

— Вы думаете, что Москву возьмут? – так же прошептала Галина и тут же поправилась: – Оставят…

— Этого я не знаю… – отмахнулась Соколова, – но знаю доподлинно, что существует приказ всех оставшихся в Москве актрис и актеров записывать в концертные бригады и отправлять на фронт для поднятия боевого духа в действующей армии.

Соколова ближе подвинулась к Галине. Оглянулась и тихо продолжила рассказ:

— Ансамбль Моисеева выехал… несколько артистов сразу погибли под артобстрелом, а трех танцовщиц изнасиловали! И вообще, каждая приехавшая на передовую актриса рассматривается как куртизанка^[85]! Генералы и полковники напрямую предлагают невообразимые вещи! Более того, требуют и угрожают!

Взволнованная Любовь Ивановна закурила длинную английскую папиросу.

— Могу я попросить вас не курить? – обратился к ней пожилой мужчина, который коротал время тем, что втыкал в карту европейской части СССР красные и черные флажки, обозначая тем самым линию фронта.

— Почему мне не курить? – высокомерно спросила Соколова.