Книга Белые ночи, страница 40 – Джо Смит

Мишка начал кашлять еще вчера, но нянька с бабушкой не стали тревожить папку. Понадеялись, что все само собой как-то рассосется? А теперь, когда мелкого увезли с мигалкой – и диатезом во всю попу – затрубили во все трубы. Типичная ситуация. Я с таким вот сталкиваюсь постоянно. Халатность новоиспеченных родителей, бабушек, дедушек. И ведь талдычим каждому: смотрите в медицинскую карту! Дети особенные, у каждого своя «чудинка»! Но нет же! Ждут до последнего зачастую. За все то время, что я работаю, еле-еле не знаю даже, сколько раз по десять человек наберется, кто действительно взял ответственность на себя. Но это другие, не Дэниэл. Непрофессионально, да! Но он, такой близкий и какой-то сразу родной заслуживает снисходительного отношения. Тем более что сидит он сейчас рядом, настолько близко, что я даже чувствую его внутреннее дрожание. Надо отдать ему должное – держит себя в руках безупречно. Только брови сошлись под косым углом и взгляд темный, как самая темная ночь.

— Послушай, – я пытаюсь выудить его ладонь из замка, в которые он сцепил руки, как только мы уселись в машину, – Может, накормили чем не тем. Бывает же.

— Педиатр составил подробный список того, чего ему никак нельзя, – твердо произносит Дэн, – Почему бы было туда не посмотреть?

— Успокойся, – упираюсь я и все-таки хватаю его твердую ладонь, – такое часто бывает. Даже, если симптоматика падает, вполне могут проявить себя какие-то остаточные эффекты.

Похоже, мой псевдо-профессиональный тон снижает градус его паники.

— Ты думаешь? – Локвуд даже перестает сверлить взглядом макушку водителя и оборачивается ко мне.

— В любом случае, мы это переживем, – ляпаю прежде, чем успеваю подумать. Мы! Надо ж было ж так!

Меня тут же кидает в красное. А я-то оказывается, до одури хочу этого самого «мы».

— Да, – Дэн мягко целует меня в щеку и придвигает к себе, – Мы справимся.

Но я ощущаю, как внутри него все еще дрожит струной каждая мышца. И бухает, бешено стуча, сердце.

— И все равно, – добавляет он, ни к кому конкретно не обращаясь, а потому тихо и жестко, – я уволю няньку.

— И с кем тогда будет Мишка? – спрашиваю на автомате. Как найти няню, русскоговорящую, да еще и за такой смехотворно короткий срок?

— С тобой, – припечатывает меня Локвуд.

Шутить изволите, мистер?

— Если захочешь, – мягко добавляет он, отпуская мои плечи и отворачиваясь.

Всю оставшуюся дорогу до аэропорта мы едем в тишине.

* * *

Мишанька выкарабкивается на удивление быстро. Наверное, сказывается то, что папа рядом. Я так и говорю Дэну, когда мы созваниваемся. Весь наш разговор, так или иначе, вертится вокруг пацаненка, и я облегченно выдыхаю. Никаких «мы» не обсуждается. Только то, что обошлось без осложнений в родной Мишкин бронхит. Дэну пришлось отказаться от нескольких проектов, и он теперь все свое время проводит с сыном. Нянька, неосмотрительно накормившая пацана, как выяснилось ананасами, была торжественно выпровожена. Мама, она же бабушка, выслушала от Дэна длиннейшую лекцию о том, что Мишке можно давать, а что никак нельзя. Присцилла поклялась всеми святыми, что будет предельно аккуратна. Я лично с ней общалась – и смогла в полной мере оценить ее нервы и испуг. Были подняты на свет божий истории о детстве самого Локвуда, и я провела просто незабываемый час, выслушивая занимательные и очень забавные рассказы о том, как он как-то раз засунул себе корку от апельсина в нос и вообще выписывал разные фортели. Это было странно, и я поначалу ужасно смущалась всему этому, такому семейному и очень личному пространству, куда меня вдруг впустили. Всплыли и ушли в прошлое, теперь без возврата, плакаты с кумиром юности и Дэн вдруг стал обычным человеком. Человеком, которого я бесповоротно и бескомпромиссно люблю. Люблю до дрожи в коленях, как-бы банально это не звучало.