Книга Белые ночи, страница 37 – Джо Смит

* * *

Он принимает душ и выпивает чашку кофе. Я все это время просто сижу в комнате, зажав ладони между колен. Смотрю в потолок, в окно, считаю корешки книг. Что угодно, только не вот это вот все! Что угодно! Отпустил! Оставил! «Дай ему шанс…» Разве же я не дала, папа? Разве я не дала ему это долбаный шанс? Нет! Потому что надо было посмотреть в глаза – Дэниэлу и своему страху – и поддаться. Хоть раз в жизни – слепо поддаться тому, кого любишь, кому доверяешься, без кого жить не можешь! Поддаться, дать повести себя!

— Дэниэл! – я врываюсь на кухню, но запала и решимости мне хватает только на его имя.

Он оборачивается медленно и устало. Смотрит на меня, но без привычной улыбки во взгляде. Там опять, на самом дне, бьющая под дых тоска.

— Что? – ну помоги же мне! Я осознала, Дэниэл, я исправлюсь. Только протяни мне руку. Не оставляй меня.

— Я… запуталась, честно. Я не знаю, как теперь.

— Что «как»? – нет, ты имеешь право вот так со мной сейчас. Только не сильно долго, иначе я умом тронусь.

— Как… нам… теперь… – еще немного и я разревусь, подписываясь под званием «дура» и «истеричка». И ситуации мои слезы не облегчат, и будет еще хуже.

— Если бы ты, Наташа, не отскочила от меня, не дернулась дважды и не ершилась вот так, сейчас бы было все гораздо проще, – теплая, чуть лукавая улыбка озаряет твое лицо, только на мгновение. Но мне и этого достаточно.

— Ты что же это, специально так сурово? Или все это твоя непревзойденная актерская игра? Дэниэл?!

Я почти падаю к нему на колени, но он удерживает. Усаживает, почти спеленав в объятиях. Целует в макушку, зарывается лицом в мои волосы. И когда начинает говорить, с усмешкой, теплой, уже самой родной – я чувствую его дыхание.

— У меня нервы сдают, только я представляю твои слезы. Но игра на публику, конечно, была. Там. Здесь – все правда.

— Так зачем же вот это все? Вопросы, взгляды?

— Имею же право и я немного запутаться? Я обычный человек, Наташа. И мне тоже надо иногда разбираться в себе. А теперь еще, судя по всему, и в тебе. Ты, самое странное и необычное, что со мной происходит сейчас. Разве могу я тебя отпустить? Как бы трудно мне ни было, как непривычно, я не могу себе этого позволить. Привыкай.

— Ты маньяк и гад, вот ты кто, – размазывая таки полившиеся слезы по лицу, совершенно сдаваясь, говорю я тихо, – Но что же нам теперь делать?

— Это все глупости. Они того не стоят, – примирительно, капитулируя и кайфуя от этой маленькой капитуляции, Дэниэл сжимает мои плечи, упирается подбородком в макушку, – А вот как-то научиться не изводить друг друга все-таки стоит. – Зарываясь лицом в мои волосы, делая глубокий вдох, шепчет в макушку: – Ты перестала писать по этой причине?

— Да.

— Дуреха. Мишка так ждал твоих писем. Что я должен был ему говорить? Ты хоть об этом подумала?

— И что же ты придумал, папка?

— Врал. Витиевато, вдохновенно. Так, что пару раз сам себе поверил. Но этого пацана не проведешь, – тихонько усмехаешься, отчего мне становится тепло-тепло. И потом, отчетливо, без единой смешинки в голосе: – Я скучал.

— Я тоже.

Да, он приехал один. Мишка, не в первый раз, остался с няней. Локвуд, с какой-то сумасшедше идущей ему гордостью, рассказал, как малой справляется с его частыми разъездами. Он не капЛоквудничает, не устраивает истерик – просто стоически принимает, что свежеиспеченный папка работает на износ и не может быть рядом так часто, как ему, наверное, хотелось бы. Они отлично ладят, Мишка и Настасья. А в этот раз у малого сразу две няньки: мама Дэниэла не выдержала долго в стороне и теперь вовсю нянчит внука.