Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 249 – Галина Калинкина

— А по городу день и ночь гробы везут.

— А я ведь не ппро оружие, Николай Николаич. Ппризнаем, ввеликий исторический сдвиг совершён. Русская интеллигенция давно примирилась с ппереворотом и находит нечто пполезное в революции.

— Омолаживающее молоко? Да, Родине что-то подобное требовалось. Но ведь в «старом мире», подгнившем и поднадоевшем остались наши корни и родные погосты.

— Ппридётся расстаться. Диалектика. Победителям нечего ббояться побеждённых. Так и ддавайте вернём рациональное и логичное, например, пправа буржуазии, ссвободу воззрений, уберём цензуру, отменим глупые законы, вернём инакомыслящих.

— Прожектёры! Мечтатели! Когда же возмужаете?

— Тысячи убитых с той и другой стороны тоже вернём? Нет, мой мальчик, кровь их будет вечно разделять русских.

— Сстрашное слово – вечно, папа.

— Пока одни не покаются. И пока другие не простят.

— А я бы вот не спешил, Коська. Разве большевикам опасаться нечего? Третьего дня рассказали про серьёзную ситуацию в Высшем техническом училище. Слыхали?

— Это в бывшем ремесленном? – Колчин заинтересовался новостью Лантратова.

— Верно. Так вот, там похоже на забастовку профессуры.

— В Москве задавили все фабричные забастовки. А тут профессора бастуют?! Не поднимется ли студенчество?

— Эпидемия большевизма не обойдёт никого. Тут конфликт части студентов-коммунистов, профессорского состава и Главпрофобра. Говорят, жалобы в ЦК направлены. Разбираться будут на верхнем уровне. И, видимо, скоро услышим о новых делах в борьбе с инакомыслием.

— Там в профессорах кадетов полно. Большевики не потерпят от них забастовок. Как бы до арестов не дошло, попадут в неблагонадёжные.

— Живём надеждой от новости до новости: с полгода назад в Тамбовской губернии повстание, нынешним мартом Кронштадский мятеж. Теперь профессура московская голос подала.

— Да отыми у них профессорский паёк, тут же бузить перестанут.

— А ещё раньше, ппомните? Ох, хотел бы я оказаться октябрём девятнадцатого в Гатчине. Рассказывали, ппервый снег, белые мостовые, благовест с колоколен и белая гвардия в город вступает. Неописуемо!

— Ностальгия – страшное оружие. Но, Константин, ты – колпак, ты всегда излишне аффектирован.

— Вы угощайтесь шибче, – Прасковья Пална зорко следила за столом и гостями, не вникая в разговоры.

— Права хозяйка, слабо угощаемся. А угощение отменное, – Колчин подвинул тарелку под порцию тушеного кролика. – Напрасно ждёте реванша. Кронштадту не помогло ничто. Ни ностальгия, ни поддержка населения. Задавили. И не находите, все мы сейчас похожи на сторожей? Сидим и ждём.

— Почему русское застолье непременно сводится к политике? – Мушка улыбалась, оглядывая сидящих за столом. Ей показалось, что инженер напрасно нападал на Костика. – Я не против традиций. Но хотела бы вам, раз все здесь собрались, сказать одну новость. Пусть не такую грандиозную, как у Лавра. Но всё же новость. Я ушла из артисток. Окончательно и бесповоротно.

— Ох!

— Что значит твоё ох, Виточка. Всё шло к тому.

— Просто я знаю, Мушка, что для тебя есть театр.

— Что есть, тем и останется.

— И куда же Вы теперь, барышня? – инженер хитро улыбался, едва не подмигивая взволнованной девушке.

— Пока там же. Устроилась писать декорации. И вы знаете, как стали ко мне добры все артистки, и кордебалет, и даже прима. Наша премьерша Глама всегда меня недолюбливала, а тут «дорогая Милица, дорогая Милица»…Что же ты молчишь, Константин?