Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 252 – Галина Калинкина

— Утешительница!

— Защитница!

— Требуется хозяйку расхвалить. Кролик-то расчудесный вышел.

— Благодарствую. Скоро и готовить разучимся: всё кулеш да снетки сушёные. Праздников нынче поубавилось. А новые мы не справляем. Так что же, переменим блюда перед чаем?

До чаю все разбрелись от стола.

Хлопотали, и каждый, кто с кем, душевно беседовали. Печь разошлась, наддала жару. Заговорили громче, смеялись чаще. Прасковья Пална в чулан за вареньем направилась. А из-за тонкой перегородки Костиной комнаты слышны голоса: девичий и юноши.

— Так что же… Да?

— Да!

— Согласна?

— Согласна.

— Скажем?

— Теперь?

— Теперь.

Старушка, стараясь не спугнуть разговора, тихо, пятясь, вышла из чулана и дверь скрипучую не стала прикрывать. Она сама давно в стороне от подвижной бурлящей жизни, но так отрадно наблюдать за юным счастьем рядом. И тут важно не спугнуть брюзжанием или выпячиванием возраста вызревающей жизнерадостности, кипучей молодости под боком. Водрузила на нос пенсне: «Ага, крыжовенное, сентябрь 1917-го. Почитай, с той проклятой осени и не варили варенья».

За самоваром не скучали. Не часто теперь весело, вкусно и сладко бывает.

— Нет, Пална, такого кулича не пробовал я давно, – Колчин нахваливал хозяйку. – Не кулич, а манна небесная. А вы заметили, разве прежде мы столько чаёвничали? Нынче кипятку то и дело вливаем: и согреться, и наестся.

— Да разве так мы встречали Паску-то? Иии… в былые годы видали бы вы, размах какой случался! Разливенная Паска шла, аж до жён-мироносиц гуляли, – убеждала хозяйка гостей, тронутая вниманием.

За чаем сияющий Костик объявил застолью:

— Минуту внимания, дамы и господа, братья и сёстры, достопочтенное общество. У меня двойной ппраздник нынче. Сегодня самая прекрасная девушка дала согласие стать моей женой.

И изумлялись.

И поздравляли.

И обнимались.

— Благослови, отече, – Костик склонил голову перед отцом.

Леонтий Петрович смешался. Одеревенел. Побледнел, затем побагровел. Пауза затягивалась и неловкость уже испытали все сидящие за столом. Наконец, Евсиков-старший оправился, вложил руку невестки в руку сына, перекрестил пару, как бы нехотя процедив: «Господи в милости твоей чада сии».

И Костику надела Мушка кольцо оловянное – в знак силы, а он ей – золотой перстенёк, в знак нежности.

— Мы обручены? – Костик невозможно счастливыми глазами обвёл всё застолье. – Мы ттеперь жених и невеста?

— Невеста…– выдохнула эхом Липа.

— Поздравляю, Евс!

— Поздравляю, милая!

— Поздравляю наречённых!

Мушка умными глазами глядела на жениха, молча и смущённо улыбаясь.

— А я против, – шумел захмелевший Колчин. – Как без сватовства-то? Замок-то я не прихватил… А у тебя Петрович замок-то найдётся? На крепкий брак.

— Сваты нынче отменённы декретом.

— Другую девку хотел сватать. А тут и без нас справились, сватов не дожидаясь. Уходит старина, уходит.

— Благословили ли тебя родители, дочка? – Прасковья Пална слезу утирала, дожила ещё до одного счастья.

— Отец и бабушка одобрят. Им симпатичен Константин.

— Леонтий, оставь вино дамам. Нет ли чего покрепче по такому случаю?

— Спирт есть. Медицинский.

Колчин поморщился, будто принял стопку спирта без закуски.

— Теперь бы весёлую затянуть, величальную.

— Величальную рано ещё.

— Милая моя, Мушенька, как мне радостно за тебя! Как не хватает в такой момент Дины!