Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 248 – Галина Калинкина

Тётка уселась по левую руку от хозяина, ближе к проходной комнате, за нею сидели Костик с Мушкой, потом Подопригора и Липа, следом Лавр и Вита, справа от хозяина оказался его приятель Колчин, разодетый в добротную суконную поддёвку и зелёную шёлковую рубаху.

— Весь день по городу то тут, то там звон колокольный. Не всем колоколам подвязали языки, – продолжил Евсиков-старший. – Нынешний звон перенёс меня в наше драгоценное, навсегда утраченное прошлое, где осталась не такая сирая Пасха, не большевистская, запретная и хулимая. Прежде праздничные дни нынче объявлены рабочими. Срывают праздник, намеренно отвлекают верующих. В наши дни для церкви и можжевельника не сыскалось. Прискорбно. В Успенском соборе, сказывают, не служили Пасхальной утрени. Молчит Кремль. Боятся люди. В Шереметьевском лазарете Троицкую церковь упразднили. Негде больше больному помолиться о здравии. Да, действительность наша чудовищна, страшимся головы высунуть. И пусть сколько хотят запрещают Пасху. Но Пасха вечна! Моя Пасха вечна. Наша Пасха вечна. Пригубим же вина, родные.

— За праздник! За здоровье ваше! – Колчин по обычаю чокнулся сперва с хозяином дома, затем и с сидящей рядом Витой. – Стращают людишек. А ведь религия не требует жертв человеческой жизни. За нас уже принесена Чрезвычайная Жертва. Тогда как строительство их коммунизма зовет на подвиги и те самые жертвы возводит в обыкновенность.

— И роз нынче не сыскать. Иконы-то не убраны цветами, – вставила Прасковья Пална.

Лавр углядел едва заметную грусть на лице Липы. Разве не досталось ей подарка? Как же, и от него кошелёк, и кажется, от Виты набор крохотных шоколадок с ликёром. Но беглые мысли не подсказали, как утешить Найдёныша. Рядом сидела другая девушка и руки их мимолётно встречались то под звон хрусталя, то возле фарфоровых тарелок, то на плюше стульев. Безгрешные касания напоминали причастие чему-то подступающему, непременно счастливому, к будущему, которого ещё нет.

— Ппочему же ппрошлое – навсегда утраченное время?

— Потому что раньше были сахарные яйца. А теперь вот нет.

— И роз нет. И сахарных яиц. И миндаля нету, – причитала Прасковья Пална.

— Я ссерьёзно, Николай Николаич. Разве мы не в силах ввернуть?

— С ружьём наперевес пойдёшь? Против кого? Против народу? – Колчин протянул вилку через стол, будто собираясь проткнуть не мочёное яблоко, а Костика, сказавшего по его, колчинскому, мнению чушь несусветную.

— Боюсь, сынок, что народу власть не чужая. Их это власть. А чужие им мы, – отец как бы вступился за сына и подвинул поближе к гостю плошку с квашенкой. – Одни в полной резиньяции, у других – сумасшествие непонимания, отличить добро от зла не в силах, третьи – одиозные психопаты-делирики и только четвертые, самые малочисленные, трезвы умом и душой, но не способны к сопротивлению в силу религиозности и смиренности, а следовательно, не могущие никоим образом поменять ситуацию.

— Согласен, народ крещён да не просвещён. Распутные и дерзко опасные, смущают разумных, – Колчин наконец зацепил бледно-зеленоватое яблоко.

— Право, и я согласна, что власть народу не чужая, – решилась вставить слово в мужской разговор Мушка. – Театры полны до отказа. Зал выкуплен с приставными местами. Цирк забит публикой, принимающей «на ура». Граммофоны из окон разрываются. Им весело.