Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 218 – Галина Калинкина

А любить, оказывается, она умеет.

С каждым новым испытанием понимаешь, какие силы в себе несешь. Едва тебе показалось, нету мочи вынести, Господи, удержи, как выпадает новое, отчего только что пережитое кажется не таким страшным, неподъёмным. Один беспокой сменяет другой. Искусы, муку, треволнения: прещения пережить бы. На душе смута. А тебе души чужие врачевать надобно.

Роман Антонович проверил, хорошо ли укрыт одеялом ребёнок. Толик после краткого гостевания у Сиверсов принялся кашлять весенними ночами, ни разу не болев за зиму. И кашель лающего характера. Надо бы соком редьки с мёдом попоить.

Дела наплывают.

Помыслы одолевают.

Тревоги множатся.

Нужда надвигается.

Аресты пошли.

А сдаться – невозможно такое.

Держаться духом, стойкость испытывать.

Отцы, Мелетий с Илларионом, пророчат разор церкви Христовой.

Обновленец, извергнутый из прихода, грозился Политотделом.

Сказано, наполнились мрачные места земли домами беззаконий.

Проповедь говоришь, а слышат ли? Или слышат иное, что попало.

Паства скудеет. Не так быстро, как в новообрядческой, а всё ж отток.

Вашутин вот – перебежчик, клятвопреступник, отщепенец.

Головщик из хора ушёл. Пришлый забесплатно трудиться не станет.

Дохода нет. Ни приношений, ни благотворений, ни пожертвований.

Расчёты затруднительны и за дрова, и за свечи, и на жалованье.

Люди ясности ждут, утешения, точных дат ухода супостата. Откуда?

Один приходит спрашивать, можно ли любить в эпоху похорон.

Другая – поминать ли отца за упокой, если не видела кончины.

Другой – можно ли староверу на никонианке ожениться.

Вменяется ли во грех игра в театре?

Не ложь ли, жить навроде сестры рядом, когда любишь?

Эх, люди, люди…

Всё-то мы не о том, всё не о Нём.

Говорил ли вам кто, что нужно любить Христа?

Вот, о чём каждый час желай. Беспрестанно молись. Беспрестанно молись! И всё пребудет: и силы, и разум, и честь, и правда. И сам поймёшь, грех ли актёрство или женитьба на иноверке. А что же у монаха про любовь спрашивать? Что он сам, грешный, последний, распоследний гордец, о любви знает? Столько лет в аскезе, в посту, молитве дневной и ночной. А приходит человек и приводит рассказ, как почти с десяток лет назад вёл тот в дом свой любимую твою. И у тебя, старика, ноги подкашиваются. И ты возревновал. Вскипают пенно страсти. А как говорит тебе человек, что дитя твое, выращенное с года и тобою воспитанное, держал он в руках в третий день по рождению, так вскипают пенно грехи смертные и переворачиваются в тебе миры. Ты на молитву встаёшь и жарко просишь своего Бога выбрать между вами двумя. Просишь оставить мальчика тебе. А через два дня вбегает к тебе в келью твой сподвижник, друг верный, протодиакон, и хрипит белыми губами: громкое дело, громкое дело. Базар кипит, слободка шепчется, газеты пестрят, до церкви долетело: спойман белый офицер на Пятницком кладбище. После двухмесячного укрывательства попасться возле могил, где только мёртвые следят за живыми? Кто мог там его узнать? И ты в сомнениях, радость ли твоя так горька? Гордыня ли так противна? Разума ли ты лишён, чтоб другому гибели накликать? И вот дитя оставлено тебе. Но не ты ли молитвой своей у ребёнка отца отнял?

И есть от чего в себе разувериться.

Но давний твой сотоварищ, дьячок, постарше годами и умудрённее, говорит: окстись, не возносись, гордыня. Не взлетай, не бери на себя. Тебе ль такое по силам, человече?