Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 153 – Галина Калинкина

Руденский отвлёкся от купола и обежал глазами развёрнутые к нему, вопрошающие лица, передумав говорить о Тертуллиане, с кем тут? Смешался, сник, скомкал.

— …ыы.. говорил, «Верую, потому что абсурдно». Вот и мы предадимся такой, первородной вере: это несомненно, ибо есть невозможно!

Расходились недовольными с тягостным впечатлением, причём все. Дети ждали площадного боя, ниспровержений, но для них разглагольствующий, безбородый духовник, рекрутёр в солдаты обновленческих войск, совсем не походил на героя. Старушки, напротив, опечалились отсутствием обычной службы и возмущались еретическими заявлениями заезжего проповедника. Рабочие чувствовали себя одураченными; гадали, кем в большей степени: балаболом, местным попом или властью, выдавшей мандат на читку. Несмеянов и Бьянка Романовна шли под руку, тут же забыв о лекторе, обсуждая три надвигающихся затруднения, с какими придётся считаться: очевидную самостоятельность детского совета, угрозу отъёма корпусов и возросший расход квашенной капусты. На «квашенке» держались всем приютом уже два зимних месяца. Радовался поп Троицкой церкви: для него фиаско залётного мозгодуя было полным и веским.

Вита осталась у крыльца ждать лектора; хоть и не участвовала с «щепотниками» в богослужении, лишь присутствовала на лекции, а не сказать ли о.Антонию о посещении никонианского храма.

Морозец забирал.

Работяги перекурили возле крылечка и прошли в ограду водокачки. От них отделился один щупленький, в собачьей дохе, суетливо, скачками по высокому снегу заспешил к входным воротам приюта. Вениамин Александрович выбрался из тёмного прохода на паперть скорым шагом делового человека, имеющего краткий перерыв между двумя коллоквиумами. Забыл отдать исходный поклон, зато не преминул поцеловать у Виты руку, стянув вязаную варежку. Прошли несколько шагов молча. К храму вела узкая тропинка: никак не разместиться вдвоём. Но Руденский вёл девушку под руку и несколько раз проваливался в глубокий снег, чертыхаясь.

— Местный храм отходит обновленческой церкви. Есть решение ВЦУ.

— Да, неужто? Но дети…

— Ну, что Вы, право. Советские дети будут молиться другому Богу. Они на полном обеспечении, им незачем киотное серебро. Да-с, его тут фунтов на тридцать будет.

— Подсчитали?

— Навскидку. Вынужден признаться, платок и крестьянские варежки идут Вам ничуть не меньше шапочки-ток и муфты. Как обстоят Ваши дела, Вивея Викентьевна? Глазки будто печальны?

— У меня вышли затруднения. По моей необдуманности в приют нагрянула комиссия Наркомата просвещения. Грозились отстранением. Но гроза прошла мимо.

— И Вы не делились со мной таким осложнением? Быстро забываете прежних друзей.

— Я помню о поддержке Вашей, Вениамин Александрович. Зачем же обременять чужими трудностями.

— Господи, Вы и говорите, как с чужим. Чем же кончилось?

— Остаюсь в приюте. Здесь чудесные дети. Я при деле. В настоящем и трудном деле. А остаться помог один товарищ по торговому ведомству. Диночкин знакомый, у него «крепкие связи».

— Вы могли бы обратиться ко мне.

— А разве по силам Вам?

— У меня тоже «крепкие связи». И сразу в нескольких институтах красной власти, как и в Наркомате просвещения. Жаль, жаль… Но в другой раз непременно.

Дошли почти до входных ворот в приютские земли, стоявших без охраны в зимние месяцы. Долетал перестук двух молотов из кузни. А из-за леска доносилось гудение железной дороги.