Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 156 – Галина Калинкина

— Не бойся, не прачка.

Мирра обернулась на Любу, обе засмеялись.

— Нету.

— Чего нету, чего нету? Отворяй.

— Нету яво.

Мирра затарабанила в дверь. Кто-то справа от клетухи Козочкина заорал, не отворив дверей:

— А пошли вы…

И тут же из глубины комнаты Козочкина, глухо, слабым голосом, донеслось:

— Ты что ль, дрездо?

Федька лежал на узких полатях в тряпье тёмных цветов, где не выделялись ни наволочка, ни простыня, ни покрывало. Хрящ повернулся на вошедших, едва приподняв голову, и застонал. Козочкин вернулся к подоконнику, где возился с жирной таранью, разложенной на газетке. Мирра строевым шагом, сменившая кожаное пальто на ловко сидящий полушубок, прошагала до полатей. Встала, качнувшись на носках и сцепив руки за спиною. Люба уселась на крашеный табурет с толстыми ножками перед кургузым полу-комодом–полу-буфетом с ситцевой занавесочкой на веревке. Из-под Федькиного лежбища выглядывали один сапог и один валенок. К стене притулился скрученный в валик тощий матрас; вешалку с повисшей на трёх гвоздях, за ширинку, за петлицу, за прореху, одеждой хозяина, то прикрывает, то открывает входная дверь. Другой обстановки в комнате не имелось.

— Болит башка-то?

Мирра поискала глазами стул, но стульев не оказалось, а на единственную табуретку пристроилась Любка. Пришлось облокотиться на подоконник и наполовину закрыть и без того слабое освещение комнаты. Козочкин недовольно перенёс газету с подоконника на столешницу полу-буфета. Встал вполоборота к Любке, ссутулился, согнулся над газеткой и жирными пальцами разбирал рыбу, собираясь позавтракать.

— Чего такой расчёсанный? Пережрал? Не опохмелялся?

— Трактир вам тут? Опохмеляться… – ответил за товарища Козочкин. – Чего заявились, блудни?

— Ты б смолчал. Куда Аделаиду дел?

Мирра снова засмеялась, подмигнув Любке. Но Люба почему-то не откликнулась на Тонькину подначку.

Козочкин выматерился в ворот рубахи.

— Прачка судом грозит. А красный суд он тя, Ванька, не оправдает, как царский оправдывал. И вот тарань на «Известиях Советов Депутатов» чистишь… Не пятнай орган власти.

Козочкин снова выматерился, уже громче.

— Тонька, чё там? – брат махнул на окно слабой рукою, – шумять?

— Ты, значит, всё-таки, Фёдор? И Ванька? И Аркашка? Учти, я ваши методы не одобряю.

— Рассольчику принесла?

— Собрал бы активистов на водокачке, привлёк приютских, провёл собрание, резолюцию выдал…

— Или капустки квашеной?..

— И по резолюции дальше действовать. Вот у нас на фабрике…

— Ваня, рассольчику…

— Ваня, Ваня… Ваня гол, как вошь. Ничё, отлежишьси… Не впервой.

— У нас в профсоюзе даже по исключению святых собранье прошло.

— Ваня, двадцать капель водочки… Накапай, Ваня…

— Вам какой, анисовой али, может быть, рябиновой?..

Козочкин, матерясь, отдёрнул шторку в ромашку. Погремел посудой, выудил початый штоф с мутной жидкостью. Увидев любопытный Любкин взгляд, задёрнул шторку. Федька застонал.

— Самогон будешь? Моей фабрикации.

При слове самогон Федьку передёрнуло в лопатках. Но он тотчас вскочил. И босиком стоя, отвернувшись ото всех, вскинул штоф, как горнист вскидывает горн. Вместе с пустой посудиной, выпавшей из неверной руки, и перезвоном осколков раздался и глухой звук у буфета.

С табурета рухнула Люба и затихла недвижимо на неметёном полу.