Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 151 – Галина Калинкина

— Собор заново осмыслить. Присутствовать на каждой проповеди. На каждой! Подробные доклады. Не справляются они… С бабой своей справляешься?! С обменом барахла справляешься?! Спекулянт…

От кранов с горячей и холодной водой на них оглянулись двое. Варфоломеев откинул мочалку, стих, помягчел.

— Полей-ка, дружок.

Регент поднял шайку до груди, чтоб сверху, с головою, полить сидящего. В хребте между лопаток хрустнуло: стронул позвонки, собака. Вот бы сейчас шайку об голову его расколотить. Но ведь и те двое у кранов не случайные тут. Вода полилась дружно, смывая ошмётками пену и грязь.

Док тем временем в раздевалке пошарил по вещам поздних клиентов. Предварительно убедился: двое давно и скучливо трутся в моечной, другие два вышли из парильни, с шайками возятся. Нащупал кое-что, кулак зажатый убрал в карман кремового халата, а у шкафчика для служащих содержимое переложил в свой бельевой чемоданчик. Снял на дверях табличку «Спецобслуживание» и понёс душистые полотенца в мойку.

На сегодняшнюю проповедь, будто на профсоюзное собрание, пришлось скликать народ. Поп церкви Живоначальной Троицы передал свалившуюся новость по верным старухам, велев созывать «своих». Лично пригласил заведующего приютом и собрал верующих из работников водокачки. Какое злосчастье горше: кудесы от скотьего бога или лекция знаменитого живоцерковника, навязанная политотделом? И чем такому известному персонажу сдался крошечный приход? Народу набралось немного, но даже поболе, чем на обычную воскресную службу. Поп сошёл со ступеней, тяжело уступая солею. Всё в нём протестовало против доклада чужанина. Но за варяга третьего дня «просил» уполномоченный с печатью гербовой на мандате и внушительных размеров карманом. Поп здраво рассудил: противиться – беспременно потерять храм, пустить – баба надвое сказала, перевербуют ли кого.

Пусть читает лекцию. Поп отошёл в тень.

В назначенный час корифей прилип к щели пономарской двери, из-за надверного образа архангела Гавриила оглядывая пришедших. В средней части храма бок о бок стояла горстка старух и разномастные подростки – то ли скауты, то ли бродяги, за ними служащий конторы в галстуке с виндзорским узлом и в задрипанном пальтишке, дальше несколько пролетариев в робах. Для кого говорить? Кого будоражить мыслью… В дверях на входе встали две женщины: хрычовка в пенсне и каракулевой шапке, чуть правее за ней юное очарование в пуховом платочке, с выбивающимися из-под него светлыми прядями. Пришла-таки! С наскоку распахнул дверцу, быстрым шагом прошёлся по солее, встал на амвоне. Церковка крошечная, туда-сюда с десяток шагов. В тишине лёгкое покашливание из кружка рабочих, скрип дверных петель. Беззвучный видимый парок дыхания двадцати с лишним ртов. Товарищ лектор прошёлся взглядом поверх толпы и остановился на знакомом девичьем лице, будто прильнув к нему. Набрав воздуху особым приёмом дыхательной гимнастики, изученной ещё во времена овладевания ораторским искусством, приступил.

Вита пришла на чтение по просьбе Несмеянова и Бьянки Романовны, сопровождая нескольких старших ребят и не ожидая встретить в лекторе Руденского: ему ли с его именитостью и в захудалый приютский храм? Ребята из старшей группы, едва слухи о «красном лекторе» достигли педсовета, заявили заведующему о вынесенном между активистами решении отрядить делегатов на читку. Воспитателям пришлось принимать непростое решение, но педсовет посчитал разумным присоединиться к резолюции собрания активистов. О ряженых и колядовании, об испуганных ребятишках младшей группы Вита узнала в своё дежурство, то есть лишь на следующий день после случившегося. Лавр ни словом не обмолвился о разгроме в церкви и драке, правда, весь вечер был чуть многословнее обычного. Теперь Вита оглядывала убранство, ничто тут не напоминало о недавнем разорении, разве, может быть, печальные глаза здешнего попа. Перескочив взглядом с попа на директора, на старушек в платочках, почувствовала мельком, как укол, чужой взгляд на себе из кучки, где с шапками в руках сгрудились станционные. Мгновенно-неприятное толкнуло в сердце, встревожив, но тут же взгляд более пристальный и призывный забрал её внимание. Руденский вёл начало голосом колокольчато-бархатистым, вкрадчивым, голосом располагающего к беседе миссионера именно с тобой, потерявшимся насельником, грешным рабом.