Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 148 – Галина Калинкина

— Ну живи, поп, до аминя.

Косолапя, отошёл, поднял с полу ковчежец позолоченный и две пустых чаши, обернулся:

— На память. А ты богадельню свою на затвор и в нору, не то подожжём. Эй, коляды, на поседухи пойдем, к девкам.

Едва выждав, как ушли шуты, поп выбрался на паперть звать помощь. Темнота покрыла весь парк приюта и станции. За парком на железке промчался паровоз, прогудев и выстучав тишину. Напротив церквухи горели несколько окон приютских спален, но дойти до них, не вышло, ноги отказали. Попик рухнул на ступени, расплакался, моля за куролесивших отступников: «прости им, Господи, бесчинное, бесовское кружение». Тут и подошли двое: полушубок и бекеша. Голуби затихли на паникадиле, мирно воркуя в тепле.

Со стороны спального корпуса раздался петушиный крик и тут же оборвался на высокой ноте, будто петуха прирезали. Лавр и Филипп, оставили попа и, обгоняя друг друга, побежали к спальням. На встречу им по тропинке неслась коза с дурным глазом, как удирающая от волчьей погони. В освещённом дверном проёме виднелись фигуры нескольких взрослых и детей. Дети кричали, держась за руки и загораживая старушку, вытесняя во внутрь здания. Издалека казалось, будто они играют в «бояре, а мы к вам пришли».

Мужик в вывороченной шубе и со звериной головою лапал старуху и трубил через башку: «Ах, цялушечка, матулюшка… С кем быка ела?». Женщина остолбенело пятилась, недоумённо сверкая пенсне. Дети плакали, но не отходили от воспитательницы. Из света подъезда на темень выскочил мужчина в костюме и бросился к «медведю», но святочный в бабьем платке, пьяненько захихикав, подставил ему ножку и «костюм» часто зашаркав на ходу, носом полетел со ступеней крылечка в сугроб. Упасть ему не дал подбежавший Филипп. Лавр схлестнулся с ряженым в звериной башке, коренастым, приземистым. Они схватили друг друга за грудки, раскачивались перед крыльцом, шумно пыхтели. Медвежья морда утыкалась Лавру в шею, близко пахнуло чем-то навроде нафталина и спиртом. Вдвоём они свалились на снег. Подопригора схватил мужика в платке за шиворот и, дав пенделя, спихнул с крылечка. Воспитательница пришла в себя, подхватила плачущих детей, потащила на лестницу, захлопнув дверь. На снегу барахтались двое, в стороне выкарабкивался из сугроба тот, что в платке. Филипп набрал снегу в горсть и умывал пьяненького: «Отмою рожу твою, хоть в глаза погляжу бесстыжие». Скользя и хромая, «умытый» побрёл по тропинке к церкви. На свист его из храма вылетела, один за другим, вся голубиная стая. Мужчина в костюме, протянул руку Подопригоре: «Несмеянов. А не требуется ли помощь Вашему другу?». Филипп руку пожал, рассмеялся: «Не могу лишить его удовольствия. Он давно держался. А мы к Вам шли помощь предложить». «Уже такую услугу мне оказали, благодарен, благодарен, чем могу…». «Вы к ребятишкам идите, простудитесь, а тут мы сами». Ещё некоторое время Филипп с крылечка наблюдал, как двое, провалившись телами в сугроб, будто в берлогу, уминали снег телами, слитыми в схватке. Потом опрокинутый на лопатки запросил пощады. Верхний поднялся, выгреб снег из-за ворота и стоя над лежачим, трудно дыша, спросил:

— Скажи: зачем ты?!

Второй отплевался, голову приподнял, уставился снизу вверх на спросившего.

— Потому что могу.