Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 138 – Галина Калинкина

В музейном бюро тем днём праздничным, как назло, придумали широкое собрание для всех штатных и внештатных по совершенно абсурдной причине, кажется, о национализации мысли гениев Толстого и Пушкина, заставившее отложить прямые обязанности и первоочередные дела. Лавр и Павел, скучая на собрании, развлекались, придумывали способы исчезнуть незаметно. Помог пожар: от чьей-то цигарки загорелись газетные подшивки. И собравшиеся с большим энтузиазмом бросились на тушение огня. Мысль гениев тот раз национализировать не удалось. В приюте не заводили подобных строгостей, даже наоборот, готовились к Рождеству. Но дети, задаренные бумажными журавлями, яблочками из папье-маше, орехами в золотых обёртках, в праздничном возбуждении, как цыплята-перводневки кружились вокруг взрослых и долго не отпускали. Лишь посидев у каждого на кровати и уговорившись с дежурной нянечкой проверять всю ночь печи, Вита ушла.

Полную службу в храме Илии Пророка отстояла Липа. Лавр сильно припозднился, Вита и к концу не поспела. Но без службы праздник не тот, бессмыслен праздник без службы. Пелось легко и живая молитва осветила весь день. «И нарицается имя Его: Велика Совета Ангел. Яко с нами Бог. Чуден Советник. Яко с нами Бог. Бог Крепок, Властитель, Начальник мира. Яко с нами Бог. Отец будущаго века. Яко с нами Бог».

Дома ёлки не ставили.

Вечером собрались втроём, впотьмах, электричество с обеда пропало; жгли церковные свечи, подешевле. Плита и печка едва согрели сегодня свои бока, дрова кончились. В чугунке растопили снегу: умыться и чаю попить. Лавр давно выбивал в музее ордер на три саженки, но безуспешно. Один раз выписали, понёсся в Марьину Рощу, счастливый, оказалось, адрес приводит к Миусскому кладбищу. Там дают пилу и топор, говорят: руби хошь, деревья, хошь, коренья, хошь, кресты. Развернулся восвояси, мимо длинной очереди пильщиков, ожидающих своего черёда.

Знал, у Павла есть какие-то «тропы» на дровяные склады, да просить «обходов» не годится. Здорово злился на себя, не умеет устроить жизнь иначе. А после рассказа Виты пообещал: зиме восемнадцатого не повториться. И вот веранда понизу вымерзала до инея. В комнатах зябко, не надышать. Лишь в кухне теплится жизнь, хотя и там не тянуло снимать телогрейки. Вита шутила над Лавриком, что в безрукавке, надетой поверх свитера, и брюках, заправленных в высокие валенки, да с бородою, он похож на лесника, печника, на Морозко. К празднику Липа расстаралась ячменной кашей с салом и оладушками с патокой. Помечтали о куропатках и «Chardonnay», погрустили о Даре, поделились, у кого как день прошёл, выпили чаю. Они любили долгие разговоры втроём о тайнах жизни, о прилоге и сочетании, о четьи-минеях, о чуде воскрешения. Но и долгие разговоры иссякали. На том и истекло нынешнее торжество. А когда разошлись и свечи загасили, когда Лавр с фонариком покрутился над замолкшим «Макарием» и собрался ложиться, Липа подняла шум:

— Караул, воры!

Странное дело, окна напротив погружённой во мрак кухни сияли огнём. Флигель – дом Малый – яростно слепил окнами в темноту дома Большого. Праздник там шёл особый. Лавр прилепился к стеклу, словно пытаясь согреться светом за ним.

— Нет. Не воры.

Рядом с ним прильнули к обледенелым стёклам две укутанные до кулей женские фигуры. Из-под шерстяного платка, из-за высокого ворота кофты глухим голосом, как из подпола, обронила Вита: