Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 139 – Галина Калинкина

— Им не возбраняется. Птицам радость, а рыбам горе.

Липа руками в створки вцепилась, будто распахнуть хотела, и недоумевала над своими: почему так спокойно стоят. Хватай дрын на дворе, топор и круши храпоидолов.

— Тати! Вломщики!

Но по лицам обоих чудиков поняла: не двинутся с места.

Из темноты на торжествующий свет смотрели три бледных лица. А перед ними происходило непонятное, но кем-то задуманное и решённое бесповоротно. Вита замечала в глазах Лавра отблески лукавого пламени костра, разожжённого на дворе.

Огнь ненависти?

У крыльца в шинелюшке и задрипанной шапке-пирожке качался под ветром Супников. Одной рукой держался за ворот, укрывая перевязанное горло, другой подгонял пробегающих заснеженных человечков. Сквозь метель доносились нечленораздельные звуки. Какие-то весёлого вида и нрава люди, числом семь-восемь, перетаскивали от ворот, из тьмы на свет, нехитрую мебель: две лавки, шкафчик и зачем-то церковный аналой. Цепочкой встали, перебрасывая здоровые поленья строевого леса. Смешливо скатывались с ледяных ступеней крыльца, кидались снежками, кружили зазябшего квартхоза. Ни ветер, ни вечер, ни мороз, ни метель нипочём: их победа.

У костра остановились двое в военной форме. Малорослый и долгоногий участия в разгрузке не принимали, уставились на Большой дом и что-то говорили друг другу. В кухне двое отпрянули в темноту и лишь одно лицо, обожжённое холодом стекла, с детским изумлением, всматривалось, не отрываясь.

— Какого рожна?! Куражатси.

— Липа, не выражайся. Кто те двое солдат?

— Вы не узнали, Вита?

— То ж Миррка… За голенастого не скажу.

— Верно, там Тоня. А рядом Люба Гравве. У Льва Семёновича, часовщика, все три дочери очень высокие, заметные.

— Дрова у их…

Липа тоненько заскулила. Вита обняла сзади за плечи девчушку и утешающе зашептала над ухом:

— Даёт Он снег свой, как белую шерсть. Бросает лёд, как куски хлеба – перед лицом мороза Его кто устоит? Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды.

Липа хлюпала.

— Вот и воды потекли…

Происходящее перед крыльцом быстро менялось.

Двое зашли во флигель, захлопнули дверь. За ними вбежал запоздавший, укрытый с головою полушубком, исчез за дверью. Супникова внутрь не пригласили, ушёл в метель, косясь на дом Большой. Во дворе под метелью затихал брошенный костёр.

И тут из сада послышались звуки топора. Липа и Вита перебежали к окнам на вымерзшую терраску. Ничего не видать. И окна в ледке, и темень на дворе, и метельное крошево. Продышали «глазки», всё одно, не видать. Но идут глухие удары из глубины.

— Хто там?

— Лавр.

— Неужто он ту…Таврическую? – Липа недоумённо всматривалась в лицо Виты, – Када ушёл-то?.. Зачем он? Ещё б потерпели…

— Нет, грушу не тронет. Рука не поднимется.

Мимо окон терраски в пухлый сугробами сад прошла тёмная фигурка и быстро стала снежным человеком, самой вьюгой. Звуки топора прервались, потом зачались снова, но почти тут же и вовсе прекратились.

Лавр, разгорячённый и улыбающийся, войдя в дом, с грохотом сбросил поклажу на пол. Колючее облако вслед за ним ворвалось в кухню и медленно расползлось, курясь у порога. Пошёл на второй заход. Притащил ещё ворох и пилу-одноручку.

— Живём!

— Зачем Вы? Кого порешили?

— Качели и скамейку! И как раньше не догадался.