Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 140 – Галина Калинкина

— Матерь Божья! Теперь сарай да восемь ставен осталося. У меня сосчитано…арифметикой.

Качелями подтопили кухню. Здоровенную садовую скамью пустили на обогрев зала, хоть чуть-чуть протопить выстуженный дом. Когда девушки, разомлев, скинув платки, душегрейки и забыв о сне, сидели в зале на низких истопных скамеечках возле пылающей печи с выдвинутыми вьюшками, неожиданно запел «Макарий». Захрипел и осёкся, а под его всхлипы разом вернулся верхний свет в комнаты.

— Вот! А говорят, Бога нет, – Липа в такую минуту даже недругу радовалась, косясь на вялый размах маятника.

— Просто электричество дали, – сонно откликнулась Вита.

Тут же вошёл Лавр и рассказал, как скрутил обрезанный провод. Ему сразу странным показалось, во флигеле есть свет, а в Большом доме нету.

— С соседями вас, сестрицы!

Лавр не искал причины, погнавшей ночью в сад, но точно не состязание с непрошенными гостями. Беспомощность добыть дров на топку дома угнетала его. И теперь видеть посиневшие пальчики девочек на мёрзлой раме, их тягучие взгляды на жаркий флигель, выше сил. И простая мысль: топор-топливо-тепло – так явно всплыла на ум, будто кто ему, неумелому, неопытному, нашептал. Когда рубил качели, прежде качавшие домочадцев с гостями, никакого сожаления не возникло. Родители приняли бы. И они бы срубили. Потом топор и пила вонзались в ножки скамьи, раскурочивали спинку и перекладины. Садовая исповедальная скамья пряталась в уединённом месте: сбоку от вишнёвых посадок в тени двух персидских сиреней. Здесь летними поздними сумерками родители любили сидеть вдвоём или мама, бывало, звала к себе Лаврика и выслушивала его день: где, в чём слукавил, кому помог. Между ними давно был уговор: одно доброе дело в сутки.

От рубки бросило в жар, а сердце шибко радовалось мыслям о будущем тепле: сейчас натопит дом и девочки наконец забудут дрожь и стужу. А на днях он непременно выбьет ордер на дрова. Да и перезанять у Евсиковых попробует. Леонтий Петрович предлагал поделиться запасом, ему от лазарета выдано. Про свою гордыню забудешь, когда видишь красные носы и потухшие взгляды у самых, самых дорогих тебе и беспомощных перед холодом.

Слышно шуршала метель.

Фигура в сугробе возникла внезапно, подлезая бесшумной длинной тенью. Угадал: Тоня. Едва Тонька выбралась из вязкой снежной насыпи к нему на утоптанную площадку, тут же с торжеством и приказными нотками проговорила: флигель лантратовский изымается в пользование фабрики швецов. Здесь будет размещён клуб. Получено разрешение от имущественной комиссии Горисполкома, в чём уведомлен местный квартхоз. Помимо того, швецам по мандату передано дворовое строение – сарай – и, как на социалистическую собственность, хозяева не имеют больше на него права. Если со стороны Лантратовых и их жильцов будет оказано неповиновение в виде посягания на народное достояние – флигель и сарай, то профсоюзная ячейка швецов оставляет за собой право обращаться в инстанции за конфискацией основного строения – Большого дома – с последующим выселением жильцов.

— Прежде, Тонечка, я говорил: нет в тебе человека, лишь Бог остался. Уже и Бога в тебе нет, скажу.

Расстались. Разошлись. Рассорились.

Мирра уходила довольная: урыла.

Пробиралась по высокому снегу прыткая, как щука у полыньи. Лавр решил девочкам не говорить об угрозах. Так им спокойней. И больше его сейчас волновал старший из Хрящёвых, стращающий приют. Здесь же как-нибудь под присмотром уляжется. Профсоюзы теперь обрадованы, своё получили: флигель. Жильцы с вилами на них не пошли. Больше даже трогает одна странность: тот, укрытый с головою фуфайкой, что последним заскочил, сложением напомнил брата-молочника. Дарка, ты ли? Неужто?.. Ей, Господи Царю, даждь ми зрети моя согрешения и ежи не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки, аминь. Лавр засыпая в тёплом доме, просчитывал, как в воскресный день доставить от Котьки дровишек, ежели так и не добудет дровяного ордера в музее.