Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 135 – Галина Калинкина

Первое время новая жизнь более чем устраивала Дину, до отказа заполняя её дни беготнёй по ломбардам, мебельным аукционам, художественным выставкам, вечерам поэзии. Обстановка «гнёздышка» поражала причудливостью. Мебелишка, конечно, так себе, понатаскана из разных разрядов, но если умело скомпоновать, то по нынешним временам вполне себе отличная мебель. Муханов как деловой человек отсутствовал целыми днями, но ночи проводил исключительно дома. Его неуёмная ревность, даже к поэтам, читающим стихи со сцены, поначалу также импонировала, как новое жилище, где она – Дина – не наложница, а верховная правительница избавлена от бессмысленного стука пишмашинок, делавшего ей нервы.

Но со временем всякая новизна приедается.

Жизнь – в изменениях, смене, движении, а не в обездвиженности. И островок благополучия вскоре начинает исторгать тебя с берегов безупречности. Обстановка перенасыщена до переизбытка. А он всё тащит и тащит: то хорасанский ковёр, то вазу Галле, то шахматный столик, то жардиньерку, то кожаную визитницу. Визитница-то ему зачем?! Нынче никто никому не наносит визитов, тем более предваряя открытой карточкой. Дина не входила в рассуждения об источниках появления безделушек и дефицитных продуктов. Поначалу предполагала, будто Муханов в своём торговом тресте с непроизносимым названием просто маклачит с питанием. Но бежала подобных мнений. Внешнее бесстрастие Муханова и сдержанность к ней на людях она принимала за черту поведения нового типа государственного советского служащего: отстранённого от личного во имя общественного, блюстителя законности во имя народа и в противовес отдельно взятому человеку, народом не являющемуся.

Первое приличное впечатление о Муханове со временем абсолютно растворилось в ощущении омерзительности. Вело к тому и замаскированное сущностное бескультурье, и пустой взгляд овечьих глаз, и находящая временами плёнкой бельмесость, и вечно потные ладони. Несмотря на его к ней тягу до дрожи и поту, несмотря на внешнее преклонение, задаривание цветами – где он отыскивал живые цветы зимою в «красной» Москве оставалось за скобками их общения, но льстило обоим – несмотря на потакание прихотям и капризам, она всегда, с самого начала знакомства, животным чутьём предполагала за Мухановым червоточину, в природе которой разбираться недосуг – временщик. Так, в постороннем ты подмечаешь подлую гадливость и отстраняешься, не задумываясь, как задумался бы о родном человеке, совмещающемся с тобой сосуде, где понять причину и момент перерождения, слабости, перелома тянет снова и снова, будто есть в том и твоя вина.

Помимо червоточины, изъедающей плод и тело по собственному векторному закону, не так досаждающей Дине, стояла между ними недоговорённость, обидное замалчивание, более тяжёлого осадка. Оба видели друг друга там, в «Красном петухе», когда Дина встречалась с подругами. Появление компании бритых попов с поэтом, не так удивило Дину, как присутствие в той компании Муханова, сделавшего вид, что незнаком с девушкой или просто её не замечает. Да и после оба они не обмолвились о случайности. У каждого имелась причина замалчивать. Собственную причину Дина знала – чернявенький поэт Сашка, какой занимал её всё больше и больше с каждой литературной читкой. Мотив молчания Муханова предстояло выяснить, хотя бы из любопытства, если уж не из осторожности. Так каков нынче выбор? Путь честный да крестный? Нет, глупости не для неё. Иногда она задумывалась о самостоятельной жизни, но и с нарочным усилием не могла представить, как стала бы водить строем отряд орущих детей или выгибаться змеёй на подвижной платформе. Такие апокалиптические картинки на время, до следующего приступа физической дурноты, примиряли её с присутствием Муханова, человека, имевшего трагедию внешности.