Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 104 – Галина Калинкина

— Глупо!

— Выходит, ты неплохо устроилась. Частное владение. Святоша рядом. Прислуга. И никакого уплотнения, так? – Дина прищурилась и её хрустальные голубые глаза потемнели до цвета морской глубины.

— У Лавра в доме собрана отцом и дедом огромная библиотека. Согласно недавнему декрету, дома с библиотеками и ценными коллекциями не подлежат уплотнению. Музейное бюро, где Лавр теперь служит, ходатайствовало о получении охранной грамоты. Лавр – не святоша. А Найдёныш – не прислуга. Что тебя так рассердило, Дина? Ты жалеешь Вениамина Александровича? Но жалость, кажется, неконвертируемое чувство?

— Я вовсе не сердилась. Давайте закажем чаю. Эй, человек, где ты? Три чашки чаю. Какой там у вас?

— Морковный. Но могу-с предложить, так сказать… из старых запасов… – официант тянул, явно вымогая доплату.

— Ну что ты там мямлишь? Соображай поскорее, – Дина осерчала и вымещала неудобное своё раздражение на половом.

— Есть перловский чаёк, довоенный, для особых гостей.

— Неси для особых!

— Дина, а если он для тебя «человек», то кто ты сама?

— Что за тон, Вита?!

— Диночка, мне до следующей выдачи в театре целых три дня доживать. Боюсь, тот чай станет нам дороже пирожков.

— Не жмись, Мушка. Дина Таланова способна заплатить за своих подруг.

— Мы сами.

— Сами.

— Да не на деньги Муханова.

— Я всюду плачу за себя, кроме церкви. Там свечи даром дают.

— Виточка, возьмём на моё жалованье из конторы…как там её Чрезупопт, что ли?.. Девочки, где я служу?

Все трое снова легко и задорно рассмеялись, словно и не омрачали их лица тени непонимания.

— Девочки, я, наверное, не дождусь чаю. Тороплюсь домой. Спать хочу невозможно, вчера дежурство в приюте, сегодня бессонная ночь выдалась. Едва уснули и тут будит меня Липа. Говорит, что-то неблагополучно у нас во дворе. Посмотрели с ней, и вправду, огонёк виден у флигеля. То ли курит кто, то ли факел пытается поджечь. Позвали Лавра. Бежим в кухню, а с террасы в окно вдруг стучат.

— Господи Боже! Ужас, ужас… – Мушка ахнула и закрыла рот ладонью, хлопая ресницами и уставившись в ожидании на рассказчицу.

— Всё Бога призываешь, – усмехнулась Дина.

— Тебе, язычнице, не понять. А дальше?

— Завершилось благополучно. Долгожданный гость объявился: молочный брат Лавра – Дар Лахтин.

Во входные двери ресторана почти кубарем ввалилась громкая компания, четверо в военной форме и штатских шапках-оплеухах, двое в шёлковом облачении. Один, в бархатной куртке и с жёлтым фатовским шарфом вокруг шеи, декламировал стихи:

«Уже казаки убежали

в углу сияет ангел хилый

и мысли глупые жужжали

над этой ветхою могилой…».

Официант бросился навстречу.

Тапёр заиграл бравурное.

По ресторану пронеслось сквозняком: Рруудденнский… со свитой.

Павел пропал и не показывался в музее второй день.

Хранитель справился о нём мельком и больше не вспоминал. Дел невпроворот: в бюро снова пополняли экспозицию и запасники предметами из реквизированных коллекций; с утра провели хозяйственную «пятиминутку», растянувшуюся на три четверти часа; до полудня – заседание Учебного совета по атрибуции; в полдень примчалась летучая ревизия из Отдела по делам музеев Исполкома, а вечером анонсировали трудовое собрание по вопросу уравнения жалованья. Лавра никуда не звали, как заштатного. Реквизированное оказалось частной коллекцией красильщиков Бардыгиных, из их владения на Воронцовом поле. Говорят, прежде у Бардыгиных реквизицию приостановили, за неимением возможности перевозки и хранения объемного собрания старопечатных книг, живописи, фарфора и нумизматики. Но со временем кто-то «сведущий» подсказал коллекцию разрознить, и мигом на часть отыскалось местохранилище в музейном бюро на Малой Знаменской.