Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 106 – Галина Калинкина

— А ты и вправду думаешь, всякий из народа прикоснётся и поймёт? Не примет ли вот эти вот сокровища за чужое себе за ненужное?

— Что уж ты так о нас Лантратов? Мы питекантропы, что ли?

— Не обижайся. Ты только задумайся, Павлец, какая невероятная сила сосредоточена здесь. Может быть, можно спасти те книжки, а, Павел?

— Конечно, конечно. Сюда бригаду летучую пришлют от Наркомгоскона и всё разберут. Чего супонишься? Жизнь даёт такие просторы нынче! А ты всё синодики рваные подклеиваешь… Мелко. Брось, Лаврик! Идём, идём. Есть адресочек, по нему рванём. Оглядимся, а потом летучую бригаду направим.

Лавр шёл впереди, слушал и на паперти вдруг резко остановился. Идущий позади Павел налетел на него.

— Я по адресочкам ходить и реквизировать не стану. В морду могу въехать за такое предложение.

— Э… за грудки-то не бери. Дурачок ты. Тебе никто и не предлагает реквизировать. В брошенные квартиры, в пустые. Уехали хозяева, утекли буржуи. Теперь ихние библиотеки солдаты на махорку скрутят? Гобелены, бронзу, посуду серебряную управдомам оставим? Хоть подскажем кому следует, где печати наложить. Малость спасём. Разворуют ведь! Расхитят, лакировщик…

По «адресочку» съездили, квартиру осмотрели, опечатали. Подготовили наряд-заявку для «летучей бригады». Дело сделали. Мирно разошлись. Но недовольство друг другом никуда не делось.

Павел пропадал два дня.

Лавр корил себя за резкий тон, может, из-за того разговора на паперти не показывается. В ту минуту и вправду мог ударить. Дуется, поди. Один по «точкам» рыщет. В сущности, коммивояжёр ведь благое дело делает: спасает гибнущее. Для музея он находка, сколько ценных экспонатов раздобыл и всякий раз с экономией средств, выторговывая, выкраивая, переубеждая. Не затем ли и сам Лавр здесь: спасать редкости.

За монотонной инвентаризацией бардыгинской утвари и собрания Псалтирей, Четьи-Миней, Торжественников, Прологов и прочих древних Цветников мысль перескочила от раздоров с Павлом на события сегодняшней ночи. Радость-то какая! Великая радость. Брат ведь отыскался, Дар Лахтин! Надо Леонтию Петровичу его показать, совсем тщедушным заявился, хворым. Улита жива, зовёт к себе в Селезнёво. Откуда ей знать, что теперь Лавр не один на Свете Белом. У него семья – сестрицы, Вита и Найдёныш, куда ему от них ехать. Ах, как вошла ночью Вита в кабинет!.. Босая. Не спалось, ещё электричества не гасил. И её испуганное лицо в зелёном свете лампы стало бледнее обычного. Русые волосы, в полутьме кажущиеся тёмными, цвета переспелого крыжовника, рассыпаны по плечам, по мережке рукавов длинной, до пят, батистовой рубашки. Ни платка, ни накидки – и не скрыть двух упругостей под тончайшим батистом. Ах, как хороша, как хороша! Перепугана. А в спину ей Липа тычет. Он видит, как Вита замечает взгляд его, ошеломлённый внезапностью прихода и простотою её вида. Девушка смущается, скрещивает руки на груди, как на причастии. Секунды какие-то, буквально, секунды. Вот они уже втроём спешно идут в кухню, смотреть на огонь во дворе. Он впереди шагает, девушки в рубахах до полу семенят сзади. И мысль на ходу: вот бы заплести ей косу, укротить льняные пряди. А в окно – стук осторожный. И никакого страху у него. Будто предчувствие: в такую минуту ничего страшного, гиблого, с ними произойти не может, в том не было бы вовсе смысла. Отворяет рывком дверь… и тревога сменяется радостью: братка!