Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 102 – Галина Калинкина

— Диночка, и не жаль поклонника? Вот ты говоришь, жалость самое неконвертируемое чувство. А у меня так: проезжая по дороге в театр мимо Шереметьевской больницы, я всякий раз вглядываюсь в одно окошко, молюсь за того незнакомого, кто сейчас там. Крайнее окошко в левом крыле на третьем этаже у водостока. Оно обычное, такое же, как и другие рядом. Но я его выбрала. Всегда молюсь за лежащих в той палате.

— Какая блажь, Мушка! Только актрисы могут быть фантазёрками настолько. Мне понятнее вещи, которые можно потрогать. Вот не могу утерпеть, девочки, не поделиться. У меня новый поклонник.

— Поздравляем!

— Он и устроил тебя на службу?

— Он. Важный человек. Изрядный начальник. Он не во власти, он при власти, что-то по торговой части. Его никто не любит, но все боятся. И «связи» у него крепкие. Я решила заручиться знакомством с ним, ведь отцова служба в страховом обществе очень шатка, очень. И потом, Муханов…

— Так его зовут Муханов? Дина Муханова, почти как Дина Таланова. Нет, Таланова всё же лучше.

— Мушечка, мне не требуются сценарные псевдонимы. Мне бы сохранить дачу в Сокольничей роще. У Ляминых по соседству отобрали, слышала? Им сказали, дача всецело отходит государству, вы – лишь даченаниматели, потому можете пожить в летней кухне. Не представляла, как тяжко будет отдавать свою собственность. Впрочем, у меня никогда ничего и не отбирали. Наведывались двое, странные типы, носы совали в изгородь, говорили, якобы из Отдела городского хозяйства. Псы наши отогнали их. Вероятно, вернутся. Муханов теперь так волнуется за меня. Для самообороны выдал мне дамский Worcester. Вот, глядите. Руками не трогать. Заряжен.

Дина под столом открыла ридикюль и показала по очереди подругам. Пара у окна и мужчины за столиком не обращали на девушек внимания, как, впрочем, и официант.

— Такой крошечный?

— Это тебе не бутафорские маузеры. Мой Worcester такую боль может причинить, вой обидчика достигнет Луны.

— Девочки, недавно мы жили в мире, где впускать в дом социалиста считалось дурным тоном.

— А теперь мы с большевиками спим? Он вовсе не большевик. Просто энергичный человек с интуицией. Скоро карточки отменят – от него знаю. Видите, вот уже и рестораны открывают.

— Виточка, мы теперь так редко видимся. Иногда я жалею, иногда радуюсь за тебя, ведь ты уехала из нашего компоста. Нет ли вестей от отца?

— Только слухи, только слухи… Слышала, что «Полк Богородицы» полностью разбит в Сибири. А расквартирован он в Арзамас. Такие расстояния! Что приходит на ум после подобных новостей? Мне бы хоть какое-то известие о нём, мне бы прорвать безмолвие трёх лет. Молю родные тени, чтоб дали знать. Но увы.

— А где ты теперь живешь, Виточка? Мушка говорила в Алексеевой слободе. Но с кем, как? Кто тебя содержит?

— Я сама по себе. У меня служба в приюте. У меня карточка. Рядом милая Бьянка Романовна. И m-me Сиверс приходит в нашу школу, преподаёт музыку. Разучивает с детишками песни. Я договорилась с Несмеяновым, он изыскал средства и обещал инструмент закупить. Не раздобудет, отдам «Бехштейна» – мне он самой не в радость. А живём мы втроём: я, Найдёныш и Лавр, один замечательный человек. Частное владение Лантратовых, найти не составит труда. Неподалёку от слободского базара, горбатым мостком к храму Илии Пророка. В противную сторону от кладбища.