Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 107 – Галина Калинкина

Лавр делал обмеры, взвешивал на весах и разносил в учётные карточки сведения, бережно укладывая затем раритеты на полки шкафа. «Номер 13. Серебряное кадило весом 1 фунт 25 золотников. Номер 14. Лампада с цепочками весом 2 фунта 4 золотника. Номер 15. Печатное Евангелие весом 35 золотников. Номер 16…». Полдня ушло на составление протокола по описям древлехранилища. Под самый конец разборки объявился Павел. Встал в проёме, глаза светлые-светлые, водянистые, не разглядеть чего в них плещется, а у самого бровь разбита, опухла. Стоит, не проходит в подвал, да и пройти некуда – всё свободное пространство завалено ящиками, коробами и мешками. Наполнявшим их предметам разорённого купеческого интерьера предстоит стать музейными экспонатами или отправиться на свалку.

— Где тебя так, Павлец?

— В боях и сраженьях на ниве искусства. Работа коммивояжера имеет профессиональный риск, как у давальца.

— Антиквары казались мне мирным сословием.

— В переговорах до резни доходят. А по правде, так вчера насандалился до псов. И вот мне какую кромань приспособили. А ты всё в царстве старого фарфора, старых книг и старого представления о мире. Нет, брат Лавр, антиквары народ хищный, варвары в личине миссионеров. Холодно тут у тебя, как в покойницкой.

— Книгам хорошо в такой температуре. Ниже если, то – худо. А человеку терпимо. Где нынче теплее?

— Вот, принёс в отдел «Эмали», сам сдай на приёмку, – Павел протянул холщовую тряпицу, влажную от его ладоней. Лавр принял, в свёртке оказалась финифтевая по меди табакерка с картиной из Кунерсдорфской баталии. И через табакерку Лавр понял, сотоварищ не держит обиды на него.

Закончив на Малой Знаменской, Лавр двумя трамваями добрался до Первой Мещанской, оттуда решил пройтись пешком до рынка. Но снова повезло, остановку провисел на подножке подоспевшего трамвая. Радость от возвращения брата не оставляла весь день, кипела горячей пенкой, как на сладком вишневом варенье. Но почему-то с Павлом горячую радость делить не хотелось. Домашняя то радость, своя, нутряная. Когда огибал базарную площадь заметил у вашутинской типографии Аркашку с Тоней. Лавр мимо прошёл. А вслед ему свист, тихий такой, аккуратный, как у пакгаузов тогда, в день приезда. Зашагал дальше, всё ускоряя шаг ближе к дому, ближе к брату. Почти у мостка через речку догнала Тонька. Подстроилась под шаг Лавра, как приставным. Недолго шли вровень, Тонька тут же сбилась, шаги у них разные.

— Стой, ерохвост!

Встали на Горбатом мостке. Народу шло больше с базару, на базар кто ж после полудня ходит. Лица у людей безрадостные, опрокинутые, забота одна: как бы еды раздобыть и дорогой поклажу уберечь. Под мостом Таракановка плела косы из водорослей, заплетала, расплетала. Иной раз прозрачными водами её проносилась шелуха подсолнуховая, щепа или газета – рыночный мусор. Скоро морозом скуёт речушку до ручья, промёрзнет до доннушка – встанет.

— Стой, говорю!

— Тонечка, тороплюсь я.

— Не жалобились тебе исчо?

— Кто? А что с ухом твоим? Распухло вроде.

Тонька фуражку натянула набекрень, спрятала больное ухо, морщась.

— Детоводница у тебя? Фребеличка? Кого в приживалках держишь?

— Твоё ли дело?

— В жилкоп сообщу. Или пущай, Супников, квартхоз, документы проверит. Может, мошенница, воровка. Обчистит тебя. И зря будет, что попы дом твой стерегли почти три года.