Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 87 – Надежда Бугаёва

На лекциях Лялю Гавриловну уже поджидает Шершеневская.

Проходя мимо Ляли перед звонком, она засовывает ей записочку за запястье перчатки и быстро садится на своё место, выставив каблучок.

Сегодня вы со мной едете ко мне в Пасси.

Ляля оборачивается к ней, но в этот момент Шершеневскую поднимают отвечать. Она что-то читает вслух, и Ляля понимает, что та не готовилась. Она уже который раз приходит неподготовленная, и преподаватели недоумённо поднимают брови. Торговый-то дом Шершеневской пообтрепался: был первого сорта, а стал первой марки, – остро пошутил кто-то из учителей.

Вот и теперь: Шершеневская старательно открывает ротик, как будто пытается подражать самой себе, какой она запомнила себя с тех дней, когда учила уроки. Но латынь выходит у неё настолько комичной, что все прыскают, а преподаватель жестом останавливает ответ и переходит к другому.

Шершеневская, кажется, ничего не замечает. Встряхнувшись, она сидит как ни в чём не бывало.

После занятий она идёт бок о бок с Лялей так, словно и сомнений быть не может: сейчас они вдвоём поедут в Пасси. Поперхнувшаяся собственным языком, неловкая, Ляля Гавриловна не соображает, как избежать этого.

О, где те чудодейственные слова – нормальные слова, – которых ей так не хватает, чтобы отказываться, соглашаться или объясняться на понятном другим языке! Откуда другие знают их? Неужели так прилежно слушали по подворотням, пока Ляля мучилась глухотой и немотой?

— Вон коляска, Эспран, давайте возьмём её.

— Послушайте, Ариша, мне лучше пойти к себе домой.

— Вздор, Ляля! Мы же уже всё с вами решили. Что это вы теперича вздумали пойти на попятную?

— Ариша, мы же ещё не решили. Мне надо домой, у меня работа.

— Ну, что вы такое придумали? Вас кто-то ждёт дома, что ли?

— Нет, меня никто не ждёт.

— Ну, вот видите! А работу вам когда надо, прямо сей же час, что ли?

— Нет, не сей же час, но я должна успеть закончить к завтрему…

— Ой, к завтрему всё вы закончите, Эспран, не будьте такой кислятиной! Эй, кучер, сюда!..

Ляля думает: как Шершеневская делает это? Как ей удаётся заставить Эспран? Ведь вот может же Эспран упереться на месте, перестать двигать ногами и не сесть в коляску. Как Шершеневская ей помешает? Не станет же она заносить Эспран, как чемодан?

Ляля Гавриловна всегда удивлялась тому, как осуждённые на казнь обычно сами шли на эшафот. К чему? – думала она. К чему самим идти туда, где они быть не желают? Раз палачам так уж необходимо, то пусть сами втаскивают их на помост. К чему жертве помогать своим же мучителям и самой доставлять себя на блюдечке на место заклания? Не желаешь идти куда-то – сделай милость, не иди! Никто не обязан лить воду на чужую мельницу и во вред своей собственной.

Рассуждая так, Ляля Гавриловна всегда представляла, как, окажись в таком положении, никуда не пойдёт. Ну да, просто станет на месте или, ещё лучше, ляжет. Пусть мучители попыхтят, пусть поднимают и несут её распластанное тело: Ляля не обязана делать их труд ни на йоту легче. Ведь это то же самое, как покорно пить поднесённый отравителем яд или подкинуть шулеру недостающую карту, дабы остаться им же обманутой. Глупо!

Но вот теперь Ляля сама шла к коляске подле Шершеневской. Она шла и поражалась себе. Стало быть, казнимые не упираются ногами и не ложатся поперёк дороги, что сделало бы казнь затруднительной для казнителей. Есть непонятная трагическая покорность судьбе в этом следовании за теми, за кем следовать совершенно не хочешь. Зачем же Иисус подлез под крест и понёс? Что бы такого могли сотворить ему солдаты, что было бы хуже уже творимого? Они уже стегали его. Что случилось бы, остановись Он и не пойди сам? Вероятно, родилось бы новое Евангельское сказание – о внесении Христа на Голгофу.