Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 64 – Надежда Бугаёва

Она где-то слышала, что умирающего человека надо звать по имени, чтобы он услышал и вернулся к родным. Однажды она видела, как её дядя приводил в чувство старика, потерявшего сознание на фельдшерском приёме: дядя звал того по имени и произносил это имя очень громко, как будто хотел докричаться до больного.

— Илья Ефимыч?

— Илья Ефимыч, мы с вами едем домой!

— Илья Ефимыч, голубчик, вы слышите?

Промеж бровей у него появилось заметное напряжение, с дыханием раздался еле уловимый стон.

— Илья Ефимыч, миленький…

В этот момент коляска резко остановилась.

Зачем она остановилась? Ляля Гавриловна вспомнила, что не называла вознице адреса. Внутри у неё всё оборвалось.

Но тут кучер сам окликнул её, повернувшись и открыв оконце за козлами:

— Мы выехали из Шаронна, куда дальше?

— Пасси, Рю-дю-Рос, 6.

Экипаж покатил дальше. Ехать было через весь Париж наискосок.

Они отравили его опиумом, подумала Ляля Гавриловна, поэтому он не может проснуться и весь похолодел. Она всё смотрела в его лицо, так изменившееся со вчерашнего дня: насмешливое и незнакомое вчера, сегодня оно было тронуто тенью. Весь он был осквернён этим притоном, и Ляля Гавриловна остро, до слёз чувствовала оскорбление от этого его бессильного невладения собой, отсутствия власти над собственной головой, на каждой кочке болтавшейся, как глиняный горшок с круглым донцем. Она исступлённо держала ему голову своими ладонью и щекой, как будто пытаясь всеми силами сохранить его достоинство.

И всё же одновременно она чувствовала радость – инстинктивную радость обнаружения. Обнаружение – венец поиска. Его, его, озябшего, держали на тех нарах, в полуподвале, пропахшем опийными извержениями… Как будто Ляля сумела остановить пошляков, драгоценной десертной ложечкой отскребавших присохший кал с ночной вазы, и теперь заботливо прятала спасённое сокровище на груди, предвкушая, как оно засияет, отмытое и натёртое до блеска.

Ляля Гавриловна крепче обхватила Развалова за талию и стала массировать ему висок. Она сидела, прижавшись к нему всем телом и прижимая его к себе всё теснее и теснее. Её тепло передавалось ему.

Было видно, что он молча изнемогал от невидимой глазу внутренней отравы или болезни, потому что надлом между бровей не разгладился, а его дыхание, которое она, сидя так близко, ощущала собственной грудью, выходило в спазмах и толчках.

Постепенно, начавшись в груди, эти спазмы стали дрожью расходиться по всему его телу. Ляля Гавриловна не только чувствовала этот трепет под своей левой рукой, державшей его под ребрами, но и ощущала это всей своей левой стороной, прижатой к страдальцу. Его лицо под Лялиной ладонью потеплело – сомнений не было, так начиналась горячка.

Через час коляска остановилась: кучер слез и отворил дверцу. Внутрь экипажа ворвался зябкий ночной воздух. Кучер уставился на Лялу, и та поспешно оправила вуалетку.

— Пасси, Madame.

— Мсьё, боюсь, моему брату понадобится помощь.

Она медленно освободилась, оставив Развалова на сиденье, после секундного колебания сняла свою тальму и накинула сверху на него. Вышла из экипажа – дверь дома № 6 по Рю-дю-Рос была метрах в семи. Она позвонила. Madame Concierge в ночном чепце посмотрела на неё сначала через щёлку, затем с удивлением приоткрыла дверь: