Книга Золото и сталь, страница 59 – Елена Ермолович

— Кто обещал тебе аудиенцию? – Рене не смотрел на Бюрена, глядел в сторону и вверх – не снисходил, non digno. – Я? Ты в этом уверен?

— Это были вы, ваше высокоблагородие. – Бюрен склонился и поцеловал руку Рене, прохладную и вялую, и на пальцах его осталась золотая пудра, «пудрэ д’орэ», и, наверное, на губах – тоже осталась. – Вы писали ко мне на Митаву…

Рене повернул к нему голову и смотрел, пусто, слепо, не видя, не узнавая, он отнял руку и сказал холодно и брезгливо:

— Быть может, и так, я не помню. Я скажу, чтобы тебя пропустили к санкам – поговоришь минуту, и довольно с тебя. Через два часа мы едем кататься, будь на крыльце – я сам тебя кликну. А теперь ступай и вытри губы – они все в золоте. – Рене сделал перед лицом неопределенный жест и тотчас отвернулся. – Степан, проводи меня.

Секретарь подхватил его под локоть и повлек к дверям, Рене ступал осторожно, словно через болотную топь, и Бюрен не мог отвести глаз – так забавно перекрещивались его щиколотки. Просители устремились было следом, самые отважные, но Рене полуобернулся и золотой ладошкой отстранил их:

— Матушка ещё почивают, ждите… – И дверь за ним закрылась.

Бюрен достал платок и вытер золото с губ, на платке остались жёлтые полосы. С пальцев пудра никак не стиралась, в подушечки въелось золото – словно только что он держал за крылышки золотого мотылька.

И Бюрен так и отправился в контору за деньгами с золотыми пальцами.

Бюрен простоял на крыльце два часа, увидел, как подкатились царские санки, как вносили в них дымящие маленькие печки и волчьи полости. Гвардейцы его не гнали, должно быть, от Рене передали для них приказ. Он замерз до последнего, звеняще-сосулечного состояния, когда лакеи наконец-то распахнули у дверей обе расписные створки, и торжественная процессия сошла к саням. Бюрен думал, грешным делом, что их понесут на руках – так пьян был Рене два часа назад, но господа спустились сами.

Императрица Екатерина за прошедшие три года стала совсем уж колобок, тем более – в шубе. Рене держался за её плечом, задирая подбородок и одновременно опуская ресницы. Шуба на нем была не хуже царицыной, из чёрных сибирских соболей.

— Бирон, подойди! – позвал он поверх гвардейских голов. Караульные сейчас же вытолкнули Бюрена вперед, и Рене прошептал, склоняясь к царственному уху: – Тот самый конюх, что заместо Бестужева выбирал коней в Бреслау. Знаток изрядный, и коней, и собак. Просился к ручке припасть…

— Так припадай! – добродушно позволила Екатерина, выпростав из шубы могучую красную «ручку». – Что это ты весь в золоте Ренешкином?

Бюрен взял её руку, тоже – вот забавно! – тронутую золотой пыльцой, быстро поцеловал и ответил с волчьей, злой усмешкой:

— Чтобы поцеловать вашу ручку, матушка, пришлось сперва припасть к золочёной ручке его благородия Рейнгольда Густава…

Екатерина двумя пальцами придержала его подбородок, вглядываясь, совсем как те, в приёмной – кто он, что он, сколько стоит? И рассмеялась потом:

— Я запомню тебя, ты славный. Злючка… – И на губах её, полных, смеющихся, вспыхнули золотые искры.

А Рене поглядел на него злыми подведёнными глазами и вдруг зашипел как кот.

Екатерина отпустила Бюрена, потрепала его на прощание по щеке и сошла вниз, к санкам. Лакеи усадили её, Рене взлетел на запятки – поразительно легко для такого пьяного человека. Перегар реял над санями, как живое осязаемое облако. Лицо у Екатерины на морозе сделалось красное и будто бы лакированное. Форейтор свистнул, сани тронулись, Рене на запятках откинулся назад, словно переломившись в талии, из тёмных своих мехов мазнул по Бюрену злым сощуренным взглядом и зашипел ещё раз, наверное, на прощание.