Книга Золото и сталь, страница 61 – Елена Ермолович

Бюрен упал с размаху на низкую лежанку – взметнулась пыль, – и вдруг увидел на потолке множество наклеенных кое-как зеркальных осколков, и в них собственное лицо, потерянно-прекрасное, такое прекрасное, что словно бы чужое, расколотое на части, разделённое, как розданный стос…

Вот и разгадка «зеркальной комнаты»…

— Привет, месье Эрик.

Бюрен сел на кровати.

Рене прикрыл за собой дверь и теперь стоял, прислонясь к ней спиной, откинув голову, затылком касаясь сизых дубовых досок. Он был в бархатной маске и в тёмной простой одежде, и зеркально-чёрные его волосы змеями вились по плечам, только губы и кожа всё еще перемазаны были въевшимся золотом.

— Маняша просилась к нам третьей, – зло усмехнулся Рене и снял маску – всю золотую с изнанки от приставшего к ней грима, – хочешь? Позвать её? Не скучно будет тебе со мной? С миньоном, с жалким пьяницей…

Он не был пьян, но весь дрожал, и пальцы его тряслись, когда он принялся расстёгивать пряжки на своем линялом конспираторском плаще.

— Дурак! – рассмеялся Бюрен. – Иди сюда, я расстегну их тебе. Как-никак это отныне моя работа, я камергер у своей хозяйки.

— И я – у своей. – Рене присел на кровать рядом с ним, по-оленьи подобрав ноги, взял руку Бюрена и прижал к груди, к прохладным капризным пряжкам ещё мокрого от снега плаща. – Ты можешь раздеть меня по всем своим курляндским придворным правилам, мой ужасный месье Эрик. Если захочешь, конечно. – Он запрокинул голову, вглядываясь в зеркальный расколотый потолок, и зеркала отразили его лицо, золочёную маску с полумесяцами сощуренных глаз. – Эти зеркала – они для того, чтобы нам с тобою было потом вдвойне стыдно…

Когда Бюрен уезжал, обратно в Митаву, всё почтенное семейство Масловых вышло на крылечко, проводить его карету – и хозяин, и хозяйка, и горбатая прислуга, и нянька с наследником на руках. И даже злодейка-кошка…

Поездка в Петербург стала его триумфом – рокировка с Бестужевым, аудиенция у императрицы, да и деньги, в конце концов. После аудиенции открывался небольшой, но кредит – возможность просить чего-то в письмах, ведь его заметили, его запомнили. И следующие лошади будут уже через него, Бюрена, и через голову Бестужева.

И Маслов, и Рене… Бюрен чувствовал, что эти двое – белый Фосфор его и чёрный Веспер, его купидо и рацио, страсть и разум, отныне и навсегда розданные, как стос – им на двоих. Маслов был тем и жил так, как мечтал жить сам Бюрен, но не умел и не мог. Их дружба была свободна от зависти, от искания выгод, от пустого тщеславия. Лучший друг, единственный друг. Видящий в Бюрене не интригана-вермфлаше, а человека, способного прочесть и понять заумный экономический труд арабского философа. Для Маслова он хотел бы сделаться лучше и умнее, он читал арабскую книгу, с трудом разбирая сложные обороты грамотного, старательного перевода, – и поднимался, ступень за ступенью, как те ангелы, по лестнице Иакова.

А Рене – что Рене? Зеркальные осколки, бриллиантовые брызги, тайные комнаты, опасная, всерьёз и насмерть, игра. То, что стоит выжечь из памяти, и то, чего никак не забыть. Латинское cupido – одновременно и страсть, и любовь, и похоть, и стремление, и желание, и тоска, и даже – кружевная, с прозрачными крыльями бабочка-голубянка…