Книга Золото и сталь, страница 56 – Елена Ермолович

Бюрен поблагодарил его, поклонился и вышел. По сравнению с московским дворцом, в этом больше было и роскоши, и порядка, но словно в воздухе висело во всех коридорах – какое-то звенящее, отчаянное предчувствие, сладковатый медовый запах ли, привкус ли скорого конца, близкого краха. Бюрен, недурной игрок, ощущал это приближение проигрыша, и не зная толком, кто же обречен проиграть – просто внимал дребезжанию натянутых в воздухе невидимых нитей.

Он вышел на улицу – солнце било в глаза, с сосулек летели капли. Снег, подтаявший, дрожал на ветвях, как бриллиантовые слёзы. Бюрену следовало сойти с крыльца и вернуться к Масловым, и ждать заветного завтра, с деньгами и обещанной аудиенцией. Но он стоял, и смотрел, как дурак, на кувыркающихся в воздухе птиц, и думал почему-то о лестнице Иакова, и об ангелах, восходящих по ней на небо – потому, наверное, что был он набожный болван.

Бюрен вспомнил, что Маслов называл ему петербургский адрес Рене, его домик был где-то на Мойке. Он и сам не заметил, как сбежал с крыльца, в перемешанный с опилками снег, взрытый санными полозьями. Он еще думал, стоит ли? нужно ли это? – но уже шагал, переступая через конские яблоки на снегу, туда, вниз, к реке, блистающей за домами ледяным серпом.

Он подошёл к дому с задворок, с чёрного крыльца – каретный сарай был раскрыт, и виднелись санки, облитые золотом, словно пряник сахаром, в темноте сарая – как драгоценная диадема на чёрном бархате футляра. Значит, тот дом…

Бюрен обошёл его кругом – деревянный домик, чуть получше масловского – и попытался угадать окно хозяйской спальни. В одном окне были спущены шторы – Бюрен бросил в окно снежок, и выглянуло сердитое женское личико, в чепце и в локонах – не угадал, не то.

Он постоял ещё, глядя на окна, ни на что не решаясь. Можно было и не ходить, дождаться завтра, что бы случилось? Дом ещё спал, поздним утром, ранним днем, кремовый в ледяной глазури, с блестящими окнами, уютная шкатулка на раскрытой ладони февральского снега. Спал дом, спали, наверное, и слуги – на дворе не было никого.

Словно кто-то подтолкнул его в спину – Бюрен взлетел по ступеням, ударил кольцом по двери, и сонный лакей проводил его в подобие приёмной. Здесь сидели двое – высокий дородный дворецкий и малютка-карлица, та, прежняя, хорошенькая, царицына, из московских антикамор. Двое играли в карты и не сразу его увидали.

— Я к графу Лёвенвольду, – они даже вздрогнули, когда Бюрен это объявил.

— Барин болен, не принимают, – заученно ответил дворецкий, не отрывая взгляда от карт.

Карлица, наоборот, подняла мордочку от красно-черно-белого веера и внимательно глядела на Бюрена, словно оценивала, кто он, что он, сколько стоит?

— Скажи барину, что пришел Эрик Бирон, – представился Бюрен, кажется, недостаточно уверенно, дрогнув голосом.

— Я скажу, сиди, Кейтель. – Карлица сбросила карты в карман передника, змейкой сползла с кресел и пропала за дверью. Слышно стало, как туфельки её простучали по лестнице, словно барабанная дробь перед расстрелом.

Бюрен оглядел приемную – нет, Рене не был богат. И мебель такая же протёртая, как у Масловых, только без следов когтей, и пол не паркетный, просто крашеные доски, и зеркало мутное, в трещинах, в патине. Только картина на стене дорогая.