Книга Золото и сталь, страница 121 – Елена Ермолович

Так размышляла Бинна фон Бюрен, с удовольствием изучая расставленные на столе фельдмаршальские презенты. Две тарелки, бесценные, работы итальянца Палисси, с вылепленными на дне рельефными морскими гадами. Гады, глазированные, влажно блестящие, казались живыми и способными ужалить. Змея, плывущая в тёмных водах, среди развёрнутых трав. И вторая змея, спящая, завитая кольцом.

Муж вошёл и тоже смотрел на змей – из-за её спины.

— Какой похожий портрет Лёвенвольдов…

— И неизвестно, какая гадюка хуже, – задумчиво проговорила Бинна, – та, что уплыла на выборы в Польшу, или та, что дремлет, свернувшись, в своей гримерке гофмаршала.

Старший и первый Лёвенвольд опять напросился в большую политику – он отбыл на польские выборы, протаскивать нужного кандидата. И пока что блистательно проваливал свою важную и почётную миссию, несмотря на вложенные средства и возложенные полномочия. Цесарские и германские политики дорого продавались, но ничего не давали взамен, а поляки дружно возненавидели русского посла за чванство и дерзость – все, даже его изначальные союзники. Так доносил Бюрену его младший брат, генерал Густав, направленный в Варшаву с русским полком и заодно приставленный к «Лёвольде» – шпионить.

Обер-гофмаршал Рейнгольд пытался, как умел, помочь брату. А умел он – составлять генеалогические росписи, и для польской миссии нарисовал сложнейшее дерево, с переплетёнными и сросшимися ветвями – как хвосты крысиного короля. Польские союзники и польские противники состояли между собою в ближайшем родстве, и переплетённые кровно ветви как бы говорили послу – не верь никому, нет у тебя друзей. Гофмаршал любил брата и предупреждал его об опасности – как мог.

Младший Лёвенвольд, мастер церемоний, здесь, в Петербурге, уже не удостоился покоев, смежных с императорскими. Ему отведена была комнатка для хранения гофмаршальских нарядов, на том же этаже – и довольно. Впрочем, сей галант не так чтобы горевал из-за своей отставки. Всё равно все любили его – так сильно, что в любви подобной густоты можно было задохнуться, увязнуть, потонуть, словно мухе в сиропе. Все любили его – императрица, брат, красавица Нати, фрейлины, придворные, музыканты в его оркестре, и даже карлики. Все, все, все…

— Я приняла для вас записку. – Бинна вытянула из-за корсажа сложенный клочок бумаги. – От цесаревны Лисавет.

— И, конечно же, прежде сами её прочли?

— Конечно же, муж мой, – серьёзно подтвердила Бинна, – цесаревна вернулась из Сарского, о чём и даёт вам знать. В записке этого нет, но велено передать на словах – царевна настойчиво просит нанести ей визит. В любое время, когда вам будет удобно.

Бюрен сел в кресло, откинул голову на спинку, вздохнул:

— Какие визиты? Муттер не отпускает меня ни к кому. Только если в своей компании. Но Лисавет, кажется, не нужна такая компания. Она желает играть с игрушкой одна.

— Яган, вам нужно поехать, – с нежным нажимом произнесла Бинна, – Лисавет – цесаревна. Принцесса крови. Вы знаете схему престолонаследия – это несложная конструкция. И знаете поговорку – нельзя класть все яйца в одну корзину.

Она бросила мужу записку, тот поймал, развернул. Французские слова, написанные с ошибками, грязный корявый почерк.

«Сиятельнейший граф! Ведая всегдашнюю вашу благосклонность, не хотела упустить, чтоб не уведомить ваше сиятельство о прибытии моём сюда и желаю вашему сиятельству благополучного ж прибытия в Санкт-Петербурх; в прочем желая вашему сиятельству здравия и благополучного пребывания, остаюсь Елисавет».