Онлайн книга «Золото и сталь»
|
— Прочтите далее, ваше сиятельство, – со смиренной твердостью промолвил Маслов. – Всё – правда. Брошенные деревни, семьи, бегущие в Польшу. Трупы, засоленные в бочках, мёртвые матери с мёртвыми детьми на руках, и на детских трупах – следы укусов, следы последней, предсмертной, голодной истерики… — Ты хочешь нести вот это – к её величеству? – Бюрен взял из папки нижние, самые страшные листы, сложил и убрал в карман. – Она расплачется, если услышит это от тебя. И потом возненавидит тебя же за собственную слабость. Я сам прочту ей, позже, наедине – чтобы слезы её остались между нами двоими. Ты прав, нельзя бросать такое без ответа. Всё-таки государыня – тоже хозяйка на своей земле, она должна это знать. Аврашка, – кивнул он секретарю, – ступай, объяви прокурора. Ты знаешь, Анисим, – Бюрен положил ладонь Маслову на плечо, – что Черкасский отныне твой непримиримый враг? А ведь эти челюсти, как божьи мельницы, мелют медленно, но верно. — Он уже год как мой враг, – криво улыбнулся Маслов, – с моего доклада о рекрутах. — Её императорское величество ожидают, – из смежных, императорских покоев вернулся Аврашка. — Что ж, с богом! – Бюрен отдал Маслову его папку. Он чуть не прибавил машинально – «Доброй охоты!» – но сейчас подобное пожелание прозвучало бы совсем неуместно. Отважный Маслов выпрямился, перебросил папку в руках, и Авраша повёл его – на доклад. Бюрен же вернулся в свои покои, в каморку вермфлаше, служившую одновременно и переходом из его комнат – в императорские. Он отодвинул на стене гобелен, поднырнул под него и почти в полной темноте перешёл позади зеркал и шпалер в покои своей муттер. Тёмный, сновиденный, шпионский путь, из мира в мир, с неба на небо. Бюрен перемещался по этим душным, пропитанным пылью коридорам легко и бесшумно и даже думал порой иронически: будь он разбойником, с подобным талантом беззвучно и незаметно двигаться он мог бы сделать неплохую карьеру. Он встал за шпалеру, когда Маслов уже начал свою речь. Аврашка брал листы из папки и подавал ему, Анна слушала, сидя в кресле и терзая в руках платок, – кажется, её, как и Бюрена, пугала и злила бесхозяйственность непутёвого паладина Черкасского. А ещё министр – так запустить своё добро… Ах, если б ты знала, Анхен, какие новости ждут тебя вечером, перед сном, в частных покоях – те страшные свидетельства, что спрятаны до поры в кармане у обер-камергера. Ты будешь плакать, Анхен, клянусь… Впрочем, и сейчас она чуть не плакала – от досады, за бездарность своего министра. Прав был когда-то Липман – хозяйка любила и ценила в подданных искренность и честность. Слишком глупа была, чтобы разбираться в сортах лжи. И Маслов ей нравился – именно тем, что всегда бесстрашно говорил ей правду. Бюрен ещё раз невольно вспомнил Аль-Мукаддиму, книгу об обустройстве деревенских жителей. Кажется, именно сейчас, добрейший Анисим Семёныч, ты и сумеешь применить свои знания – для спасения крестьян в имениях господ Черкасских, в бедной Смоленской губернии… Все любят обер-камергера. А те, кто не любят, всё равно изображают любовь, потому как страшатся монаршего гнева. Вот фельдмаршал фон Мюних – он яростно завидует и сам мечтает быть на месте императорского фаворита, но физиономией он прискорбно похож на сушеную фигу. Какая женщина на такое согласится? Разве что жёны фельдмаршальских интендантов… Бедняга злится, на Бюрена и на судьбу-индейку, но внешне вежлив и делает дорогие подарки. Удивительно тонкие для подобного солдафона… |