Книга Золото и сталь, страница 118 – Елена Ермолович

— А вы летаете во сне, Ливен? – вдруг спросил полицмейстера князь. – Мне кажется, вы должны…

— Как ни странно, летаю, – флегматически признал Ливен, – но уже трудно, с усилием…

В тридцать втором двор переехал от московских холмов, башенок и луковок – в петербуржскую, ветрами вылизанную плоскость. Город, раскроенный на проспекты и линии, расчерченный на квадраты, продутый сквозняками, иссечённый позёмками. Ветер здесь дул такой, что даже птицы не решались лететь ему навстречу – и шли пешком. Вода в каналах не двигалась, стояла как мёртвая – безграмотно рассчитали дренаж. Весь город был новый, едва с иголки, едва из печи, новодел, грубый список, муляж, мрачная размашистая карикатура – на Амстердам, на Ригу, на Дерпт.

Окна библиотеки в его покоях смотрели на реку, всегда – серую, всегда – мёртвую плоскость, как всё здесь, подёрнутую зябкими мурашками и словно застывшую, не текущую никуда. За рекою в небо вонзался шпиль, столь острый, что должны бы кровоточить небеса. Шпиль явно делал им больно, заходя, как шпага, в нежные подбрюшья туч… Усыпальница русских царей, но она же – и их тюрьма, та самая крепость, где помер от страха злосчастный кронпринц Алексей.

Бюрен отвернулся от окна, взял со стола французскую книгу – чувствительный роман, подарок отца Феофана. Феофан Прокопович, гедонист просвещённый и изысканный, русского извода Торквемада, так же, как и Бюрен, по-французски почти не говорил, но кое-как читал. Зато по-русски сей утончённый злодей и говорил, и писал, как поэт, неповторимыми живыми образами, сказочными красками, возводя из русских слов чудноватые оригинальные конструкции. Бюрен даже подозревал, что святой отец немножечко безумен… Некогда, восхваляя самодержавие императора Петра, отец Феофан договорился и до того, что будь у императора жив отец, то он приходился бы сыну сыном… Феофан тоже был выскочка, парвеню, интриган и нечаянный избранник, но только на собственном поле, в русской ортодоксальной церкви, и оттого, наверное, и протягивал руку дружбы – такому же выскочке обер-камергеру. Мол, одного мы с тобою поля ягоды, французского языка не знаем, два сапога пара – отчего бы нам не поладить?

Слышно было, как в приёмной говорят и смеются – Анисим Маслов и приятель его, секретарь Авраша Полубояринов. Эти два образованных и одинаково добродушных господина как-то обидно и скоро сдружились, двое равных, с похожими идеалами и целями. У них были уже свои шуточки и общий секретный язык, как у мальчишек-семинаристов. Бюрен, как обычно, бессильно приревновал: «Вот кто у него друг и близкая душа, а ты, высокографское сиятельство, отныне для него лишь выгодный покровитель, скорый и добрый помощник в делах».

Анисим Маслов, остриё его шпаги… Грех жаловаться – остриё колючее и бойкое. С тех пор как дебошир Ягужинский отбыл в Берлин, Маслов фактически выполнял работу генерал-прокурора. Он заставлял сенаторов вовремя являться в присутствие и мордами тыкал их, как котят, в несправедливые безграмотные приговоры. О, как его ненавидели… И сенаторы, и унизительно обличенный Масловым воришка Шафиров, прикормившийся в Коммерц-коллегии, и канцлерский сынок мажоришка Головкин, не обедневший при монетном дворе.

Прекрасный Маслов, бессребреник, неуязвимый для дач и откатов, беспощадный аудитор, беспристрастный ревизор. Все провинциальные воеводишки, пойманные им за руку на мздоимстве и воровстве, ненавидели обер-прокурора лютой, но бессильной ненавистью. Ведь Маслов докладывал – лично царице. Он был – как та римская машина из мемуаров Светония, косящая головы – бесстрастно и беспощадно. Машину тоже ни подкупить, ни уговорить, ни сломать (ведь она – личная собственность монарха). И Бюрен, потихонечку управляя из тени своей беспощадной и столь ненавидимой машиной, ощущал одновременные гордость и страх – столь безрассудно отважен был его Анисим Семёныч.