Книга Ртуть и золото, страница 70 – Елена Ермолович

Скрипачи и в самом деле держали смычки, как будто вот-вот начнут на них сражаться. Лакей подал Ла Брюсу флейту.

— И на дуде, и на трубе, – шепотом прокомментировал по-русски Гросс. Они с Яковом стояли перед сценой и смотрели – Лупа-Октавия уселась на сползшие вниз качели, и уточкой выплыла на середину сцены Оксана-Поппея. Хор встал ровнее и втянул животы…

— Где же мой Аницетус? – возопил Ла Брюс, убирая флейту от лица. – Где этот пьяница?

— Прошке вчера ввечеру камергер Бюрен выписал плетей, – лакей, что с футляром от флейты, опустил голову и как будто даже прижал уши – от грядущего скандала. – Прошка наш тошнил с перил, а камергер это дело увидел. И отправился Аницетус с запиской на конюшню – а обратно его уже несли… И сегодня лежит…

— Почему я не знаю? – растерялся Ла Брюс. – Когда он встанет?

— По прогнозу – завтра, не сильно побит, – осторожно предположил лакей.

— О боги, ну за что? – в пространство простонал Ла Брюс и тут же приказал: – Что тут поделаешь, начинаем без Аницетуса…

— Я мог бы спеть Аницетуса, я неплохо его помню. У меня, конечно, недостаточно голоса, но хватит для одной репетиции…

«Умение появляться бесшумно – самое дорогое для шпиона, – вспомнил Яков уроки своего покойного де Лиона. – Можно услышать многое, в том числе и о себе – не предназначенное для ваших ушей».

Обер-гофмаршал явился опять внезапно и беззвучно – и стоял перед сценой, как золотая самодовольная статуя.

— О, тогда прошу на сцену, граф, – и мы начинаем! – с необъяснимым удовольствием провозгласил Ла Брюс. – Скрипки – к бою!

Гофмаршал ступил на сцену – на меловую помету «Аницетус». Запела мучительно и жалобно флейта, торжествующе вступили скрипки. Хор поднатужился и выдал гнусавое:

Поппея, делая округлые дерганые жесты, в точности как балерина на шкатулке, пискляво пропела:

Яков ждал, какой оперный голос окажется у Левенвольда, столь самоуверенно выскочившего петь. Гофмаршал на сцене чувствовал себя как рыба в воде, красиво переступал стройными ножками, делал галантные жесты и явно сам себе очень нравился. Он вступил, кажется, чересчур рано:

Слабый тенор его не дотягивал до целого альтино и словно стеснялся быть звучным – Левенвольд как будто мурлыкал легкомысленную куртуазную балладу. Ла Брюс легонько дернул щекой – от такой манеры, но стерпел. Гофмаршал красиво воздел напоследок звякнувшую браслетами ручку, отступил на шаг назад, и Ла Брюс махнул приглашающе Лупе на качелях – начинай.

Качели как-то неуместно поднялись над полом еще на несколько аршин и замерли.

Вчера Яков слышал ее голос – все эти зацикленные сами на себе «аморе, традиторе…» Но в тот миг, когда теплое, мандариново-звенящее меццо-сопрано вырвалось на волю, переплелось с тоскующей флейтой… Доктору припомнилась тайная комната, темная и полная от пола до потолка благоухающими, изнывающими от себя самих оранжерейными фруктами. Теплый, веселый запах – апельсинов, мандаринов, клубники – и голос рыжей раскосой девчонки, парящей высоко-высоко на цветочных качелях. Качели медленно позли вверх, и выше поднимался голос, золотыми трепещущими крылами осеняя и крошечный зал, и расписанную звездами сцену. Бедная Октавия, заточенная в крепость своим тираном…