Книга Ртуть и золото, страница 69 – Елена Ермолович

Яков накинул халат и сбежал по лестнице в гостиную. Гросс нервно мерил шагами комнату из угла в угол, бледный и мрачный. При виде доктора он вскинулся, взволнованно шагнул навстречу:

— Он все-таки умер… Ночью, в три часа, в людской у Левенвольда.

Яков внутренне передернулся и спросил:

— Что ж за мною не послали? Может, можно было помочь…

— Не успели – очень уж быстро… Сперва ноги у него похолодели, потом отнялись – и все за полчаса, пока я бежал от своей квартиры. Граф спустился из спальни, хотел послать за тобой – а Сенька уж помер.

— Значит, ангел был – Сенька, – бессмысленно проговорил Яков. – А что обер-гофмаршал, все еще хочет – как в Версале?

— Ты бы видел, как он трясся, – с каким-то злым торжеством произнес Гросс. – Он уже больше не хочет как в Версале. Сегодня мы с тобой сделаем четыре шлейки, к нам специально для этого приглашен скорняк. И ты вдобавок посмотришь на качели – во втором акте дура Лупа поет свою арию на цветочных качелях.

— У вас еще и качели! – искренне изумился Яков.

— «Я надену все лучшее сразу» – по этому принципу строится любое представление нашего обер-гофмаршала, – сказал инженер с мрачным юмором. – Одевайся, Яков, и едем – если не хочешь услышать от начальства, какая ты арестантская запеканка.

Видать, несчастная запеканка все еще жгла его сердце…

Когда они приехали, Ла Брюс командовал в своем царстве как ни в чем не бывало. На галереях появились четыре скрипача, и концертмейстер раздавал им, запрокинув голову, свои категоричные указания. Конь со сцены пропал, но прибавились свисающие под потолком качели. У самого задника угрюмо топтался хор, из-за кулис любопытно выглядывали мордочки Октавии и Поппеи, в простоте – Лукерьи и Оксаны.

— По чистой случайности вы угадали, – высокомерно признал Ла Брюс, обращаясь к сердитому Гроссу. – Это вульгарная фортуна, карта легла… Там, за сценой, сидит ваш скорняк, режет ремни для шлеек. Ступайте, руководите…

— Нет фортуны, есть наука, знания, законы анатомии и земного тяготения, – жестко оборвал его инженер. – Я обучался два года у академика Крафта, прежде чем позволил себе иметь суждение… А вы, маэстро, вчера убили человека – попросту из каприза. Из желания иметь у себя – как в Версале.

— Мне безразлично, как в Версале у нас будет или как в Блистательной Порте, – немедленно отступил со своих позиций Ла Брюс. – Но его сиятельство настаивал, а я обречен его слушаться.

— А где он? – тут же спросил Ван Геделе.

— Отправляет свои обер-гофмаршальские ритуалы, – развел руками концертмейстер. – Вот-вот явится. Что вы думаете о наших качелях? Не сверзится ли с них певица, если сядет без страховки?

Яков взошел на сцену, снизу вверх поглядел на качели – два каната, широкая прочная доска. Гросс тоже подошел и задрал голову:

— Лупа девка дикая, деревенская – спужается и грохнется со всей дури. От греха стоит подстраховать ее все-таки лонжей. Как думаешь, Яков?

— Согласен, друг мой Пауль, – в тон ему отвечал доктор. – Лучше привяжите.

— Принято! – хлопнул в ладоши Ла Брюс. – А теперь попрошу вас со сцены, я должен хоть что-то предъявить, когда явится начальство. На сцене – хор, Поппея, Аницетус! Сперва хор, потом дуэт. Октавия на качелях, сегодня без страховки. Лупа, деточка, вступаешь с арией после Аницетуса. Скрипки – к бою!