Книга Ртуть и золото, страница 73 – Елена Ермолович

Яков спустился из-за кулис в зал, приблизился к Левенвольду:

— Ваша сиятельная милость…

— Ты все еще пахнешь, коко, – гофмаршал сморщил изящный нос. – Из-за амбре я не смогу говорить с тобою – болит голова. Иди и возвращайся – когда совсем отмоешься.

Доктор понуро отступил. «Верно Петька сказал о нем – гангрена редкостная». Ла Брюс придержал Ван Геделе за рукав, взял под руку и нежно, утешительно погладил ладошкой по манжету.

— Не плачь… – прошептал он Якову на ухо. – Мы все для него – нестерпимо воняем…

Неплохой был улов за сегодня – две камер-фрау (явились парой), мундшенк, шталмейстер, царицына бабка-шептуха (так в придворном реестре она и значилась, именно в этой должности), красавец камер-юнкер, и даже целый сенатор – в черной носатой маске. Сенатора привел виконт де Тремуй, и под ярким придворным нарядом, под высоким причудливым аллонжем Трисмегист едва признал старого знакомца. Виконт улучил минутку и дружески подмигнул приятелю – мол, вот он я, гляди каков. И пока сенатор шепотом умолял черную матушку – о благосклонности государыни, и о благосклонности, но совсем иного рода – фрейлины Настасьи, виконт де Тремуй обходил часовню с фальшивым любопытством, разглядывал, как будто чего не видел – хотя знал он свою часовню как облупленную. Иван стоял позади сенатора со свечой – поддельный монах, провожатый в подземное царство – и двойственные чувства обуревали его.

И сейчас, укладываясь на тощий матрас в разоренных комнатах покойника Дрыкина, Иван ощущал довольство и одновременно жгучий стыд. Предприятие его – а черная богоматерь была для него в первую очередь предприятием, источником дохода, – приносило немалые барыши, а в будущем обещало еще больше. Тайная полиция закрывала глаза на подземную часовню – то ли дело было тут в обилии политических дел, заведенных молодым режимом на Москве, то ли в покровительстве могущественного господина Остермана, осенившего часовню крылами своей благосклонности. Вице-канцлер Остерман ежеутренне знакомился с посланиями, собранными в серебряный ящичек – удивлялся, смеялся, выражал восхищение изощренной фантазией некоторых господ и дам. Серебряный ящик с просьбами к черной богоматери был для него окошком в большой мир, как сам он говорил. Так робкий затворник наблюдает из-за портьеры – за проходящим под его окнами блистательным триумфальным парадом.

Но в то же время Трисмегисту казалось, что с каждым визитом очередного праздного щеголя к черной богородице, с каждой нелепой, страстной, жадной просьбой к ней – где-то далеко, в подмосковном маленьком дворце, потихоньку уходит жизнь из той, с кого написана темная икона. Прежняя хозяйка его, матушка Елена, бывшая царица Авдотья, болела и умирала, и казалось Ивану, что именно из-за его – «предприятия» – жизнь и утекала от нее, по струечке, по капельке, и желания, что исполняла черная икона, – исполнялись ценою этой утекающей жизни.

Иван уже вкушал первые сны, когда в дверь постучали. Он поднялся, не зажигая свечи – в темноте он видел, как кот, – и пошел открывать.

— Здравствуй, Ивашечка, – красавица-княгиня Нати Лопухина отодвинула Трисмегиста и шагнула в темный дом. – Что, разбудила я тебя?

— Так утро скоро, хозяйка, – зевнул Трисмегист, прикрывая рот ладонью. – Когда ж еще спать.