Книга Ртуть и золото, страница 50 – Елена Ермолович

Ландрат выпустил в воздух еще одно дымовое колечко и, прищурясь, смотрел на Якова. Глаза его стали как черные полумесяцы. Он еще улыбался, но глаза вдруг сделались злые.

— Он умер, мой шевалье, – сказал тихо Яков, – оттого и расстались.

— Отчего же умер?

— От яда, ваше сиятельство.

— Ты чудо, мальчик, – ландрат выколотил погасшую трубку – прямо на бухарский ковер. – Твоя ангельская улыбка, твои божественные глаза… – Он говорил ласковым, свистящим, страшным шепотом. – Знаешь, малыш, все мы, те, кого зовут дипломатами, немного знакомы между собою. Круг наш узок, и все мы чуть-чуть, но знаем друг друга. Все мы слышали о мальчишке, которого таскал с собой Шарль де Лион, о мальчишке, с которого не сводил он глаз, носился с ним, как курица с яйцом. И каждый из нас – кто больше, кто меньше, – слышал о том, как умер кавалер де Лион. О том, из чьих рук принял он свою смертную чашу. Нет, я не знаю наверняка, был ли его возлюбленный миньон подкуплен или попросту был такой дурак, что позволил кавалеру умереть, – но о тебе я слышал.

— Попросту дурак, – неслышно прошептал Ван Геделе, – легкомысленный дурак…

— Ты прибыл в Москву из Польши и с тех пор ищешь выходов на меня, и просишь дядюшку дать тебе рекомендации – именно к графу Левенвольду. И не к младшему повесе Левенвольду, который часто болеет и хорошо платит, именно ко мне, злюке и жадине, – усмехнулся граф. – Не к умнице Корфу, не к миллионщику Черкасскому. Ты хочешь – только ко мне. Ты искусный хирург, божественный красавец – и я почти тебе верю. Когда такая талия и такие глаза – это растопит любой лед, правда? – В голосе его зазвучало отчаяние, словно чьи-то глаза и талия уже причиняли ландрату нестерпимую боль. – И ты почти меня получил. Если бы я не знал, как умер твой де Лион. Если бы я не знал, что ты въехал в Москву два месяца назад, в польской карете. Говорили, что смерть де Лиона – дело рук панов Чарторижских, и мальчик-отравитель лишь послушная их марионетка. Вряд ли ты не ведал, дружок, что я вот-вот еду, по польским нашим делам, в Варшаву, в гости к тем же самым Чарторижским.

— Вот и не ведал, – пробормотал потрясенный Яков. Он оцепенел в своем кресле – от того, как поворачивалось его блестящее прежде дело. Жизнь его осыпалась, как зыбучий песок – в подземную яму. Ландрат улыбался злыми глазами, играл погасшей трубкой – лев, которому все в этом мире дозволено. Он убивал, играя, – что же он сделает, когда возненавидит?

— Ты чудо, – ласково произнес старший, первый, великолепный Левенвольд. – Ты ангел. Я почти поверил тебе. Был почти уже твой. Как же ты проболтался? Жаль, правда жаль – даже мне самому. Что ж, пора нам с тобою проститься.

Ландрат убрал трубку в карман, поднял руку – рукав с вышитыми чудовищами упал, и показался перстень, украшенный кроваво-черным круглым камнем. Ландрат щелкнул пальцами, камень из черноты перелился в кровь. Створки дверей раскрылись. Два гайдука стояли на пороге, в черно-оранжевых лифляндских ливреях, как два застывших вопросительных знака.

— Merde, merde, merdere, – задумчиво и словно сомнамбулически выговорил ландрат, и откинул голову, гордую, на длинной стройной шее, и улыбнулся змеино. Львиная грива его разметалась по плечам, словно отброшенная шквальным ветром. – Прощай, малыш.