Книга Ртуть и золото, страница 47 – Елена Ермолович

— Твоя талия в двадцать два дюйма заставит его переменить вкусы, – начал было Петер, но тут в дверь постучали.

— К профессору пожаловал герр Гросс, – объявил слуга. – Я сказал ему, что доктор Бидлоу на службе, но он просит выйти к нему любого из вас – говорит, что вопрос его годится для всякого доктора.

— Кто это – Гросс? – спросил Ван Геделе, расправляя перед зеркалом кипенный кружевной кроатский галстух.

— Лейб-инженер, молоденький и довольно милый, – припомнил Петер. – Ты мог видеть его в «Семи небесах», он играл за столиком наискось от нас – такой, как лисичка, цвет его волос еще зовется у англичан клубнично-рыжим.

— Убей бог, не помню…

— Еще бы, ты все ел глазами ту пару лютеран-трупорезов.

Яков собрался было спросить, отчего пасторов-лютеран Петер зовет трупорезами, но тот рывком поднялся с кресел:

— Идем же, Яси, пощебечем с придворной птичкой – что-то ей надо?

Пауль Гросс и в самом деле был мил – с лукавым лисьим личиком, золотыми наивными ресницами и пышной шевелюрой красновато-рыжего оттенка – как и говорил Петер, клубничного. Он ожидал господ докторов в просторной голландской гостиной.

— Взгляните, дотторе, как экспертов в хирургии – ничего не смущает вас на этом рисунке? – инженер Гросс развернул перед докторами распечатанный на плотной, желтоватой от времени бумаге оттиск с гравюры. На рисунке изображена была театральная сцена времен французского Руа Солей, с взошедшими на заднике одновременными солнцем и луною. Две оперные примы в пышных юбочках и в крестообразных подвязках – и бог весть какого пола обе – заливались на переднем плане, с перекрученными талиями и картинно отставленными ножками. А позади перекрученных прим – свисали на тросах четыре херувима, подвешенные за пояс к потолку.

— Вас интересуют вот эти ребята, герр Гросс? – Петер толстеньким, сужающимся к ногтю пальчиком ткнул в херувимов.

— Да, с точки зрения хирургии и анатомии – не слишком ли опасно они висят? Мне показалось, при подобной фиксации хороший шанс для перелома хребта.

— Отличный шанс, – подтвердил Яков. – Ремень на талии – и грубая веревка. Один резкий рывок – и хребет пополам.

— И где вы взяли эту фантасмагорию? – полюбопытствовал Петер.

— Версальская опера, «Триумф Вакха и Ариадны», год одна тысяча шестьсот семидесятый от рождества Христова, – ответствовал Гросс. – Мне поручено максимально скопировать изображенную здесь сцену, но я опасаюсь сделаться невольным убийцей для наших статистов.

— И станете – если не продумаете как следует крепеж, – предрек Петер, поднося гравюру к самым глазам – он был близорук. – Художник дурак, смотрел оперу невнимательно. Подобные ремни – верная смерть, тем более в движении, здесь нужны такие шлейки, как делают для болонок. Болонкам тоже сворачивает шею обычный ошейник – и вам следует поучиться, как делать пятиточечную безопасную шлейку, у скорняков, что их производят. Впрочем, я сам зарисую для вас, дайте только возьму перо. – И Петер, увлекшийся уже предполагаемыми ангельскими шлейками, убежал в кабинет за чернилами и пером.

— У нас ставят «Триумф»? – уточнил у Гросса тем временем Яков. – Я полагал, что ноты утеряны безвозвратно, и после провала эту оперу уже не поставить…

— Да какое… – вздохнул пренебрежительно Гросс. – У нас только декорация от «Триумфа». Ставим «Нерона», тоже провального. «Любовь, приобретенная кровью и злодейством». Бог даст, премьеру покажем к тезоименитству, если тенор не запьет и балерины не забеременеют – этих только-только понаберут из деревенских, через месяц уже все брюхаты, как кошки, – бледный Гросс красиво зарозовелся. – Таков уж наш руководитель – у него подобные вещи выходят на раз…