Книга Ртуть и золото, страница 100 – Елена Ермолович

— Который уезжает? – уточнил Яков.

— Да уж не наш, старший. Главный. Видишь, государыня печальна – он самый верный и лучший ее советчик, ближайший друг. Говорят, именно он и подарил ей – не корону, но ее нынешнее самовластие…

— Тише, – напомнил Яков.

— Здесь нет шпионов, – отмахнулся Гросс, – здесь театр, а не рынок, да и шум стоит такой – сам себя не слышишь.

— И куда он едет?

— За женихом для маленькой принцессы, той, что с собачкой, – Гросс кивнул на царицыну племянницу, красную от стыда и злости – собачка все ж запачкала ей платье. – Говорят, вернется к ноябрю. Или же нет… Престолонаследие – штука такая, не каждому можно довериться. О, вот и наши подопечные!

Скрипки грянули – очередной ударной волной, – и с потолка поползли на лонжах четыре статиста, украшенные крылышками. В вихре бумажного снега кружились они, колеблемые ветром из машины – четыре ангела, аллегория неизвестных Якову добродетелей – или же все-таки пороков. Опера-то была про Нерона…

— Где же шлейки? – вгляделся Яков.

— Под одеждой. Не бойся, я сам их крепил, – успокоил его инженер.

Конь на сцене прядал ушами, поднимая картинно копыто, Ди Маджо отчаянно трепетал, утопая в волне свирепых золотых блесток, Аницетус дрожаще выводил рулады редкостным своим альтино. Хор продолжал слова за Аницетусом – в лучших колокольных традициях церковных певчих. Видно, уроки Ла Брюса не пошли хору впрок.

Гросс сходил поглядеть, как позади задника работают его подмастерья – один крутил там педали, поднимая и опуская ангелов, а второй раздувал горе-машину, что бросалась блестками. Яков смотрел на звезды, рассыпанные по сцене, и думал, что театр – это, наверное, мир, перевернутый с ног на голову: актеры попирают ногами звезды, и в небе висят одновременно и солнце, и луна…

— Доктор… доктор Ван Геделе!

Яков повернулся, хотя мог и не поворачиваться – этот цитрусовый запах утраченного запретного рая… Прима Лукерья была сегодня накрашена и напудрена, в коротком шелковом платье и с тюрбаном на голове. Новое платье примы было очень уж коротко – всего лишь до щиколоток, бог знает, кто выдумал столь дерзкую новацию, Ла Брюс или сам гофмаршал? Лицо ее, белое, словно у куклы, изрядно было нарумянено, а губы и глаза – прорисованы ярко, чтобы все-все в зале могли их видеть.

— Здравствуй, Лупа, – доктор взял ручку, унизанную дешевыми перстеньками – каждый, каждый палец, – и прижал к губам. – Рад видеть тебя, волчица. Боишься?

— Очень! – с готовностью выпалила прима.

— Я буду ругать тебя, – пообещал Яков.

— Я тоже, – из-за сцены вернулся довольный Гросс. – И притом последними словами.

— Про вас я и не сомневалась, – Лупа тряхнула головой, так что серьги ударили по щекам, и убежала прочь, в лабиринт декораций.

— Дура, – приговорил приму Гросс.

— Ты строг к ней, – возразил добродушный Яков. – Девке петь через полчаса, переживает, волнуется – а ты ее дразнишь.

Через полчаса Гросс поспешил за сцену – следить за тем, как поползут с потолка качели, а из другой кулисы выступил Ла Брюс со своею флейтой. Флейта протяжно заныла – вот ведь инструмент факира, и не захочешь, а навернутся слезы. И царица в своем кресле прижала к глазам платок – слезы часто стояли у нее наготове, а тут и в придачу – такая музыка, рвущая сердце. Младший Левенвольд взволнованно извернулся в талии, как змея, высматривая реакцию высокой особы: неужели провал? Крах? Не нравится?