Книга Саломея, страница 74 – Елена Ермолович

— Что, узнал зазнобу? — спросил ехидно Федот.

— Впервые вижу, — не понял Цандер.

— А ты на руки его погляди. На левую — особенно.

Чёрный господин сидел к Цандеру как раз левым боком. Плаксин сощурился и пригляделся к его руке, держащей веер карт. На тонком белом пальце — безымянном, словно господин был обручён или женат — переливался перстень с массивным камнем, в свете огней притона — кроваво-красным, но при повороте руки отсвечивающим то розовым, то сиренью.

— Это же… — начал было Плаксин, но вовремя замолчал.

— А то!.. — ухмыльнулся Федот. — У нас он зовётся господин Тофана. Хочешь — подойди, спроси, для чего ему Базилька. Здесь он негордый, видишь, сидит с матросами, как будто они ему лучшие друзья.

Господин Тофана, как по заказу, вдруг рассмеялся матросской остроте — сверкнули белые хищные зубки, с клыками, почти как у кошки.

— Милота… — расцвёл Цандер и вложил обещанные монеты в алчную лапку карлы. — Но всему своё время. Не сейчас, Федот — наша с ним любовь впереди.

Хозяйка не танцует, и ты не будешь. Герцог Курляндский стоял за креслом её величества, за левым её плечом, как чёрт у грешника, и смотрел, как медленно закипает, словно суп в кастрюльке, этот очередной, четвёртый за неделю, бал.

Вот выкатились, звеня и подпрыгивая, разнокалиберные карлики, точно так же и тёмная пена возносится над закипающим варевом — прежде, чем кухарка стряхнёт её прочь ложкой. А вот и сама кухарка — обер-гофмаршал, стройный, с тончайшей талией, с пышным бантом на плече, и с этим своим жезлом — фея, сильфида, король лепреконов — вот он беззвучным шипением прогоняет прочь свой низкорослый народец, принимает красивую позу и объявляет бал. Не зная секрета, и не догадаешься, что гофмаршал произносит речь наизусть, вовсе не понимая слов, он заучил её, как оперную арию, ведь он не знает по-русски. Но у него абсолютный слух, и слова получаются похожи на себя, как в зеркале, разве что едва-едва перекошены франкофонными взлётами и падениями тона. И эти друг на друга набегающие грассирующие «эр», как в речитативе аукциониста…

Лисавет на балу танцевала в первой паре с интриганом-послом Шетарди, но из-за интриганского плеча бросала на герцога огненные, переполненные благодарностью взоры. И хозяйка, конечно, уловила эти взоры, почернела лицом и незаметно, но больно царапнула когтями лежащую на спинке кресла герцогскую руку. Получите, светлость, и теперь распишитесь.

Подошла Бинна и встала за креслом — справа. Молча прижала платок к сочащейся длинной царапине — терпи.

Так же было и третьего дня, когда он сказал жене о свидании с Лисавет. Терпи. И продолжай к ней ездить. Глупо хранить все яйца в одной корзине. Хозяйка больна, а мы все должны стать заново пристроены. Ты и дети. А я сама — подвинусь, отойду в тень, не в первый же раз. Терпи. Отыграй ещё раз эту пьесу, для нас, пожалуйста, Гензель. Она цесаревна, принцесса крови, на эту карту можно и поставить.

Герцогу припомнилось словечко «подельщица», бывшее в ходу в Восточно-Прусской тюрьме. Там же гуляла поговорка: «Хорошая жена — та, что поможет спрятать труп». Цинично, но, увы, верно.

Герцог следил, украдкой, краем глаза, как сладко и беззвучно ссорятся обер-гофмаршал и его Нати Лопухина. Она шипит, он игриво отмахивается, смеясь. А ведь Наталья для гофмаршала именно что то самое, подельщица, идеальная соучастница, красивая, глупая и бесконечно преданная. Такая может и очаровать австрийского посла, и яду кому-нибудь незаметно подсыпать. И ляжет ради него на люцеферитский алтарь. И на эшафот за любимым взойдёт, если это ему понадобится. А вот он её любит? Ну да, ну да, как ты сам — коня Митридата или ростовщика Липмана. Оружие, продолжение руки. Никого он не любит — поэтому и ты не ревнуй. Он мотылёк, сильфида, Габриэль, putain d’ange, тарталья, тартюф, жестокий и беспечный. Мягкая кошачья лапка нежно играет с добычей и внезапно выпущенными когтями вдруг рассекает игрушке горло.