Книга Саломея, страница 71 – Елена Ермолович

Волли Плаксин дежурил в манеже, следил, как подопечный его, дюк Курляндский, катается на лошади.

Герцог старательно репетировал верхом какие-то почти цирковые фигуры, притом без трензеля и без шпор — дело долгое, муторное, практически пропащее. Милосердие к коню при подобном раскладе — ещё и морока для всадника. Впрочем, Волли уже и не удивлялся странностям патрона. Тот сорвался в манеж с машкерада практически в ночи — то ли от скуки, то ли от злости. Последние месяцы герцог частенько так вот бегал — от людей к коням.

А для охранников такое его бегство скорее даже подарок. Одно дело следить за объектом на многолюдном машкераде и совсем другое в манеже, где народу — сам герцог и полтора полусонных конюха. Да это праздник, не иначе! Волли припомнил, как расставлены ребята — двое на входе, двое у конюшен и четверо по окружности — благодать. Зевнул, потянулся на скамье, вытянул ноги…

Конь под герцогом вдруг затрепетал, фыркнул, ударил копытом, пряданул ушами. Волли мгновенно ожил, уставился на въезд в манеж — кто там? И как просочился мимо ребят на входе? Герцог откинулся в седле, тоже, близоруко сощурясь, вгляделся — кто?

— Меня же не снимет выстрелом ваша охрана?

Артемий Волынский, в маскарадном петушином, на вороном жеребце, влетел в манеж. Конь под ним заплясал, загарцевал — вокруг герцогского, принюхиваясь и знакомясь. Герцог сделал знак для Волли — не трогай. Сам герцог никогда не снисходил до маскарадного, или стеснялся. Вот и сегодня он был как всегда — пушистые соболя и адонисов тревожный сиреневый.

— Условились с вашей светлостью на машкераде, не застал вас там — так прилетел сюда, — оправдался Волынский.

Герцог из седла безмолвно протянул ему руку, мол, что ж, поехали, и кони их неспешно пошли по кругу. Волли поднялся повыше, он не рассчитывал услышать беседу, но неплохо читал по губам.

— Ваша светлость прочла записку? — спросил Волынский по-русски, громко, отрывисто, и герцог ответил ему по-немецки, неохотно и тихо:

— Нет, не успел… — И после паузы так же сквозь зубы прибавил. — Хорошо, что ты вот так приехал, Тёма.

— Как чувствовал.

— Да. Помнишь тот наш, давний, с тобой уговор?

Кони повернули, и Волли увидел лица обоих всадников, белые, напудренные — читай, как с листа. Волли подумал ещё, как же похожи физиономии у царедворцев, как под копирку деланы — эти ямки на подбородке, чёрные брови, капризный рот, демонические глаза. Канон красоты — со времён самого первого эталона, петровского любимца Лефорта. Все на одно лицо, как братья — Ягужинский, Лёвенвольды, Сапега, два Лопухина, Монц, Девиер и эти вот двое…

Волынский подвёл своего коня очень близко к герцогскому и скороговоркой зашептал, склоняясь к собеседнику в седле и руку положив на его поводья:

— Как же мне забыть уговор с вашей светлостью, если тот уговор меня из преисподней вынул и разом райские двери открыл? Вы такой карт-бланш мне дали, как когда-то готовы были дать Линару. Но Линар не сдюжил, а я на всё для вас готов. За то, что из петли вынули и казанское дело прикрыли. Я жизнью вам обязан и жизнь готов за вас отдать.

Волли вспомнил, что там у них за Линар — когда-то этого (тоже, к слову, как по канону писаного) красавца-графа царский фаворит фон Бюрен (нынешний — герцог) сгоряча едва не сделал своим преемником на амурном поле. Но нет, так и не сделал — не сдюжил Линар, провалился.