Книга Саломея, страница 57 – Елена Ермолович

— Молод. Очень красив, — елейно ответил ему собеседник. — Вы можете на него взглянуть, он во второй камере. Я пока не распорядился его пытать. Не решил пока, что буду с ним делать. Ждал ответа от вас, от своего высокого друга.

— Да ничего, — ответил немец, холодно и брезгливо, — оботри ему слёзы, да отвези назад. Сейчас придём в камеру, и я напишу тебе меморию, прямо на этой грамоте, со своей печатью — и верни игрушку хозяйке. Правда, я и в самом деле желал бы сперва взглянуть на него. Каков он — тот, на кого она разменялась.

— Я к вашим услугам, провожу с удовольствием…

Но в голосе русского не было удовольствия, были обида и разочарованность. Как у ребёнка, которому посулили игрушку и потом не дали. Он дунул на свечу, свет погас, и слышно стало, как удаляются шаги. Ритм их переплетался красиво и стройно, эти двое шли легко, как будто танцуя.

— Полезли наверх, — сказал доктору Прокопов, — сядем в караулке, выпьем, согреемся.

Он говорил так хорошо и чисто, и доктор вдруг остро и горячо обрадовался нечаянно сотворённому волшебству.

— Ты хоть рад? — спросил он, почти с обидой.

— Рад, спасибо тебе, — с лестницы отозвался Прокопов. — Я просто сам ещё никак не уверую. Чудо какое-то!.. А ты понял, Яков, кто были те два болтуна, с грамотой?

— А что понимать? Папа нуар и фон Мекк, который не фон Мекк. Зря только прятались, их тайны шиты здесь, в крепости, белыми нитками.

Заря едва мерцала над Царицыным лугом, бледная, сонная. И цесаревна Лисавет, петербуржская Аврора, тоже бледная и сонная, возвращалась домой с ночного катания. Князь Волынский сидел с нею рядом, слегка осовевший после четвёртой фляги зелена вина. Этикет предписывал князю проводить домой прекрасную даму и лишь потом возвращаться в собственный дом — спать.

Ночной каток, пылающий пунш, фейерверки, факелы… Приключение, увы, не дало князю совсем ничего. В перерыве между коньками и возлияниями он предложил патронессе свой новый государственный проект — и дура отказалась слушать.

— Я не смыслю, Тёма, — отвечала она лениво. — Сам же знаешь, какова я.

Какова… Ленива, глупа. А хорош был план — на гвардейских штыках вдруг возвести её на трон, как когда-то её матушку. Вот-вот Анна помрёт, а наследника нет, и кто после будет — бог весть, как тут не рискнуть? Вознести на трон прекрасную байстрючку, и все проекты, что отвергла прежде дура Аннушка, под Лизаветиным покровительством оживить-таки, воплотить в жизнь. Да, видать, не судьба, — лентяйка Лисавет и трусиха.

Сани встали у крыльца цесаревнина дома, и тут же из дверей выкатилась на снег горничная, красная, встрёпанная, и отчаянно заголосила:

— Матушка, Лексея Григорьича-то нашего — того… Карета чёрная в ночь умыкнула…

Цесаревна переменилась в лице, толкнула каретную дверцу, птицей слетела на снег, не дожидаясь поданной лакейской руки.

— Давно это было? — спросила Лисавет звонко и резко.

Волынский вышел из саней следом и с любопытством следил — за своей патронессой. Его удивило и озадачило спокойствие Лисавет. Ведь арест мужа ли, любовника ли грозил ей самой монастырской кельей. Лисавет и так едва спаслась от опалы после ссылки прежнего своего так называемого мужа, Шубина. Повторения морганатической авантюры венценосная кузина могла ей и не простить.