Книга Саломея, страница 59 – Елена Ермолович

Дрова в крепости жадничали везде, и гвардейская караулка не стала исключением. Но зато водки у солдат было — хоть залейся. Это и являлось, наверное, причиной их всегдашней смешливости и весёлости. Тот гвардеец, который помог Ван Геделе в излечении Прокопова — имя его было Александр Сумасвод, — веселился сейчас более всех, и веселье его отдавало некоторой истерикой, ведь бедняга готовился отбыть на обещанную папа нуар гауптвахту, и притом ни за что.

И доктору, и Прокопову плеснули в кружки гвардейской жжёнки, огненно-горячей водки, прежде палёной с сахаром. Ван Геделе, ещё потихоньку икавший после колодца, едва успел сделать глоток, как в дверь заглянул его асессорское благородие и пропел на манер оперной арии:

— Выйди-выйди, доктор Геделе, выйди ко мне.

Яков с сожалением отставил кружку и вышел в коридор.

— Воот!.. — Хрущов из ладони в ладонь пересыпал ему монеты. — Пересчитайте. Это за правдивый эликсир.

Доктор пересчитал — и в самом деле, неплохо. Даже чересчур…

— Здесь ещё и от фон Мекка, оттого так много, — пояснил Хрущов, — Он узнал вас и вспомнил, и прибавил от себя. А эта бестия богата. А вы узнали его?

— Конечно же, нет, — усмехнулся доктор.

— Умница, — оценил Хрущов. — Скажите Сумасводу, что он никуда не идёт, вернее, идёт в казармы. Фон Мекк выпросил для него помилование у папа нуар.

— Зачем? — изумился доктор.

— Любит жесты. Он в хороших плюсах после сегодняшнего газарта, у него сыграла нежданная карта, и он добр и милосерден. Сегодня. Обрадуйте Сумасвода.

— Непременно.

— Мы можем рассчитывать и дальше на вас как на алхимика?

— Непременно, — повторил Ван Геделе, и Хрущов просиял, потрепал его по плечу и был таков.

В караулке тем временем Прокопов, заново обретший дар речи, упоённо хвастал. Солдаты сидели вокруг него, как вокруг костра, все с кружками, и внимали.

— Мы с нею третьего дня по лугу гуляли… — продолжал Прокопов какой-то рассказ, видать, о любовной удаче. — Так по лугу с нами слон ходил, прямо по снегу, в сапожцах таких валяных да на кожаном ходу. Катерину Андреевну носом за талию потрогал, обнял будто…

Доктор взял кружку, обхватил пальцами, греясь, и тоже слушал. И жжёнка, и причастность к недавнему чуду потихоньку озаряли его изнутри.

— Катерина — что с Канавки? — уточнил Сумасвод, на которого, кажется, перекинулась докторская икота — как на того Федота из поговорки.

— Катерина Андреевна Андреева, — важно пояснил счастливец Прокопов, — камеристка duchesse de Kurland, камер-фрау в её покоях.

— Чёрная такая? — вдруг выкрикнул, волнуясь, Мирошечка. — Знаю блядву!

— Чёрная — это Софья, — со сдержанным раздражением поправил Прокопов. — Моя — Катерина. Она японка. Катерина Андреевна. Есть ещё у дукессы турчанка и калмычка, не знаю, как звать, и горбунья Лизавета. Красивая, к слову. Но маленькая, будто карлица.

— Ну, насобирала, всех тварей по паре, дерьма на полон рот… — с издевкой похвалил Мирошечка курляндскую дукессу. — И что же, все рабыни у неё? И Катерина твоя?

— Катерина вольная, — с удовольствием сказал Прокопов. — Фамилия Андреева, в честь прежнего хозяина её, Андрея Ивановича Остермана. Уж год как вольная, герцог её отпустил. Что-то взыграло у него в добрый час, и он Катерине вольную выписал. И Софье, и Лизавете, и прочим — стих нашёл.