Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 66 – Эллина Наумова

Анджелу физически затошнило от собственной изворотливости. Так низко она не падет. Еще минута – и глупо будет заявлять, будто усыпляла его бдительность, позволяла возбудиться, чтобы как можно жестче спросить, в офисе ли он ночевал. Хороша обманутая жена – дождалась приставаний, да, коварная, да, мстительная, но почему начала крупно вздрагивать в руках изменника, почему ее глаза увлажнились и горло сухое, хоть опять тянись к фужеру с вином. Он же сравнивает ее и девицу. Вконец обнаглел, а она его поощряет.

Ярость наконец-то стала жечь ее изнутри, но разгоралась невероятно быстро. И вскоре стала палить без разбора здравый смысл, обиду, мужество. Не успеешь зацепиться за что-то гордое и благородное в себе, а оно уже пепел. Искушенный Литиванов медленно сдвигал длинные рукава ее блузки вверх, гладил и целовал обнажавшиеся полоски тела. Анджеле чудилось, что ее кожа тянется за его мягкими ладонями – безболезненно, охотно, неотрывно. И чтобы плоть не осталась без нее, надо было льнуть к Михаилу, замирая, дышать через раз, каменеть мышцами, скручиваться в твердые жгуты внутренностями.

Но зловредные капризы истерзанной бабы являли образец живучести. Заворочалась шершавая мысль: «Он не переигрывает, беря меня прямо здесь, у входа? На диване ляжем или на пол скатимся? А душ в спальне, а кровать с шелковым бельем?» Удивительно, но такая ерунда чуть не вырвалась. Это был уже анекдотический бой – если не сказала то, что должно порядочной женщине, то хоть не кокетничай, заткнись. Выбрала покорность? Давай, валяйся на паркете. И хватит себя обманывать. Все равно где, только бы Мишенька не останавливался ни на секунду, и будет как раньше. А в глубине души, которая всегда неизъяснимо отзывалась на его ласки, вместо желания умереть вдвоем от наслаждения и не разлучаться в мире ином, теплилось чувство победы и поражения одновременно. Но вскоре и оно угасло.

Анджела смутно помнила, что Михаил нес ее на руках вверх по лестнице. До того или после, неизвестно. Возможно, они долго падали на свою кровать, в ее строгие, но уютные бугорки, обтянутые тонким, будто лакированным материалом, ловящим и обезумевших человеков, и свет хрустальных ночников. Во всяком случае, проснулась женщина в ней, а не на коврике у двери. Укрыта она была теплом весеннего солнца, затопившего просторную комнату. Губы плавились в бессмысленной улыбке. Из ванной появился Литиванов в синем махровом халате. Жена быстро опустила веки, умело оставив занавешенную ресницами щелочку. Так после свадьбы она подглядывала, изучая его голого. Широко от любопытства открывать глаза стеснялась, но, бывало, увлекалась и краснела. Он замечал и начинал хулигански позировать. Она не выдерживала и заливалась смехом. Муж, рыча, бросался на нее. Ох, как тогда все было здорово.

Мишенька скрылся за полупрозрачной японской ширмой. Такая же стояла и рядом с женской половиной кровати, но Анджела никогда за нее не заходила. Считала игрушкой, украшением, а не мебелью. Он, значит, пользовался. Чего только не откроешь в муже, проснувшись не вовремя. Скрытый Литиванов повозился, пошуршал тряпками. И вышел не в трусах и майке, а в костюме и галстуке сначала из-за легкого расписного укрытия, а потом из комнаты. Он так и не взглянул в сторону постели, где затаилась жена. Ни разу даже не покосился. Она могла бы таращить глаза с тем же успехом, с каким напрягала полуприкрытые веки.