Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 68 – Эллина Наумова

— У твоего мужа комплекс, связанный с объедками. Он демонстративно превращает в них даже то, что любит, чего ему очень хочется.

— Может быть, особенность воспитания? Или тренировка воли, – защищала Анджела, скрывая неловкость.

— Это гораздо хуже, чем симптом болезни, – раздумчиво пугала мама. – Хороший тон – положить ровно столько, сколько съешь. Если блюдо незнакомое, спросить, что это. Не подходит – отказаться сразу. Чистая тарелка – комплимент и благодарность хозяевам. А рукотворная помойка Михаила – издевательство: отвратительно готовите и выбираете закуски. О тренировке воли ценой чужого самолюбия мне и говорить неприятно.

— Не обращай внимания на то, что того не стоит. Он и в ресторане, и в гостях у чужих, и дома такой же, – пыталась закруглиться уязвленная жена.

— Что меня утешает. Есть надежда на патологию, а не на обычное хамство, – приободрялась специалистка. И вновь суровела: – Но имей в виду, Алик имеет право считать отца кем угодно. Ребенка-то я научила есть культурно. И в ходе обучения вынуждена была использовать пример Михаила как отрицательный. Знаешь, что недавно сказал мальчик? «Женщины, какими мелочами вы занимаетесь. Будто ваша жизнь зависит от ответа на вопрос, доел папа рагу или нет. Расслабься, бабушка. Пусть питается как может, лишь бы не чавкал».

Анджела закивала, решив, что устами младенца глаголет истина. Она теряла все свое раздражение и принимала Мишеньку любым, стоило кому-то, кроме нее, заметить его недостатки. То, что сын отшутился, наполнило женщину материнской гордостью. Не зря всю себя вложила в компромиссы, чтобы в доме был мир. Не поддержать Алика она не могла:

— Действительно, почему мы так навязчиво злимся из-за ерунды – привычек, манер, жестов? В каждом человеке есть нечто более объемное.

— И ты туда же, куда неразумное дитя! – воскликнула мама. – Потому что мы проживаем собственную единственную жизнь не с чьим-то интеллектуальным всплеском или гениальной рефлексией, а с привычками, манерами и жестами. Если какой-то тип пачкает грязными ботинками свежевымытый пол, не очень утешает догадка, что он в этот момент размышляет о вечном. Тем более она не отменяет необходимости снова браться за тряпку. Не надо укрупняться, пытаясь не замечать мелочовку. Разберись с ней, сделай комфортной для всех, тогда и почувствуешь свой немалый масштаб.

Этим кончалось всегда – нравоучением, ценным советом лично ей. Можно было остаться нормальной в семье, где заботливая мама профессионально разбиралась в людях? Анджела решила, можно, если самой категорически отказываться их изучать. Просто и честно любить или не любить, держаться за первых и сторониться вторых. И ей вроде удавалось. Пока Литиванов не задурил со своей модернизацией производства. Его жене казалось, будто она раз за разом проходила через контрольную рамку в супермаркете. И та упорно звенела. Уже предъявила чек, выложила покупки из тележки, сравнила. Все сходилось. Вытрясла дамскую сумку, обыскала саму себя. Ничего не украдено, не спрятано, за все заплачено. А проклятая железка все выла и выла.

И вдруг замолчала. Анджела, уже готовая пожалеть о том, что не слушалась маму, вздохнула с облегчением: «Забавные милые разговоры. Они ничего не изменили». Но воспоминание о психоанализе в своем быту разбудило любопытство. Почему вчера ей было препаршиво, а сегодня радостно? В общем-то она знала короткий ответ, но он был тревожным. Напоминал холст с картиной, смущавший интимностью чужого творчества. А стоило вставить его в раму, неловкость пропадала. И находчивая Литиванова принялась обрамлять то, что, рассуждая о другой женщине в своей ситуации, назвала бы истерикой, трусостью и похотью.